— Денег у меня нет, ни медяка.
Илария кивнула. Не удивилась ни капли.
— Я примерно так и думала, — отозвалась она.
— Тогда зачем вы вообще приехали?
— Затем, что теперь могу честно сказать: предъявила счёт и получила отказ, — объяснила Илария и свернула повод на руке. — Всего вам доброго.
И пошла к лошади.
— Илария, погодите минуту.
Она не остановилась.
— Тен Овеск, у меня кисейница!
Я шагнул следом и на этих моих словах она остановилась.
* * *
Кисейница сидела в отдельном закутке пятого двора, и я в первый раз её увидел только утром, потому что закуток был за стеной и я его сначала принял за дровяник.
Размером с гуся. Тело как у стрижа, а крылья — то, из-за чего это птица получила такое название: тонкие, полупрозрачные, с рисунком, похожим на морозный узор. Только сложены они были неправильно. Правое прижато к телу нормально, левое отставлено и чуть провисало.
Она не летала. Она ходила по земле, переваливаясь, и было в этом что-то невыносимое.
— Ей девятнадцать лет, — начала Илария, присев на корточки у решётки. — Последняя. Остальные пять умерли за четыре года, одна за другой, и я не смогла понять почему. Скажу честно, потому что вы всё равно узнаете: я не смогла.
— А бесплодна она давно?
Взгляда от птицы я не отрывал.
— По записям выходит, что всегда, — отозвалась Илария. — Три кладки, все пустые. Ваш дед пробовал спарить её с самцом, самец умер через полгода после последней попытки.
Я смотрел на левое крыло.
Я присел рядом.
— Она давно его так держит?
— Держит как именно? — не поняла Илария.
— Отставленным, не прижимает к телу.
Я показал ладонью угол.
Илария посмотрела на птицу. Потом на меня. Потом снова на птицу, и я увидел, как у неё меняется лицо: она смотрела на это животное восемь лет и сейчас впервые смотрела на угол крыла.
— Не знаю, если честно, — выговорила она медленно. — Всегда, наверное.
Я взялся за створку.
— Пустите меня к ней внутрь.
— Она вас не подпустит, она никого не подпускает, кроме… — начала Илария и осеклась, ибо я уже был внутри.
И вот тут оно опять включилось.
Не так, как с пеплогривом, — там был обвал, огромный и тупой. Здесь было совершенно по-другому. Как игла под ноготь, ровная, привычная, такая, с которой живут годами и перестают замечать.
Сустав. Основание крыла. Не рана, не перелом — застарелое, наросшее, каждое движение с зацепом, и поэтому не двигаться, поэтому держать отставленным, поэтому не летать. Девятнадцать лет.
И под этим, глубже — не боль, а что-то, для чего у меня не было слова.
Я сел на землю в двух шагах от птицы. Не потому, что так надо. Ноги опять не удержали.
Кисейница подошла сама.
Она смотрела на меня чёрным круглым глазом, и я слышал — именно слышал, не думал, — как ей паршиво, и как она к этому притерпелась, и как в ней при этом всё ещё что-то ждёт. И это ожидание её и держало.
— Не двигайтесь, прошу вас, — выдохнула Илария очень тихо от решётки.
— Постараюсь не шевелиться.
Осторожно, двумя пальцами, я тронул основание левого крыла.
Птица дёрнулась. Но не ушла.
Под пером был бугор. Плотный, размером с фалангу, тёплый.
— Илария, это никакое не бесплодие.
— В каком смысле не бесплодие? — не поняла она и подалась к решётке.
— Три пустые кладки за девятнадцать лет. Самец умер. Крыло у неё не работает, — я осторожно убрал руку и отодвинулся. — Вопрос. Как эти птицы спариваются?
Она несколько секунд молчала, а потом произнесла:
— Они спариваются в полёте, — выговорила Илария и медленно опустилась на корточки.
— Вот именно поэтому.
Я убрал руку, а затем вышел из закутка, притворил решётку и сел на бревно, потому что стоять было пока рано. Нос опять начал кровить.
Илария смотрела на меня очень внимательно.
— У вас кровь идёт, — заметила она.
— Знаю, что идёт, не обращайте внимания.
Я вытер лицо рукавом.
— Барон дан Реннел, послушайте меня, — начала Илария.
Я поднялся с земли.
— Зовите меня Тобиасом. У нас впереди месяца три очень неприятной жизни, и я не выдержу три месяца «барона дан Реннела».
Девушка пропустила это мимо ушей. Она стояла и, было видно, пересчитывала в голове девятнадцать лет.
— А я работала с ней восемь лет, — выговорила она наконец, глядя мимо меня. — Я всё это время лечила ей желудок. Потому что она плохо ела. А она плохо ела, потому что…
— Потому что животному с хронической болью не до еды.
— Именно поэтому и плохо ела.
— Илария, это не упрёк вам.
— Я знаю, что не упрёк, — огрызнулась она и отвернулась. — От этого мне не легче.
* * *
Мы сидели на бревне до сумерек.
Она достала из сумки записи — свои, не хозяйские, и они были такие же аккуратные, как счёт: даты, вес, аппетит, стул, что давала, что помогло. Восемь лет наблюдений. Я сидел и читал их с тем же чувством, с каким читал приходную книгу.
В этом хозяйстве, оказывается, было двое, кто вёл документы. Дракон и соседка.
— Убрать нарост можно?
— Не знаю. Он старый. Если это сустав — там всё срослось. Резать придётся вслепую, я такого не делала.
— Я делал. Дважды. Один раз получилось.
— А второй?
— А второй умер у меня на столе.
Взгляда я не отвёл.
Илария посмотрела на меня.
— Вы это очень спокойно говорите.
— Я говорю спокойно, потому что иначе перестану оперировать вообще.
Я положил ладони на колени.
— А тогда умрут все, а не один.
Она помолчала.
— Тобиас, — повторила она, будто пробуя слово на зуб, и подобрала под себя ноги. — Даже если получится. Даже если она полетит. Самца нет. Вид всё равно кончится на ней.
— Я это прекрасно понимаю.
— Тогда зачем вы вообще за это беретесь?
Хороший вопрос. У меня на него не было красивого ответа, и я дал некрасивый:
— Затем, что у неё девятнадцать лет болит крыло.
Илария встала. Отряхнула плащ. Снова свернула повод на руке — я заметил, что она делает это, когда о чём-то задумывается.
— С вас девятнадцать золотых четырнадцать серебряков, — напомнила она, отряхивая плащ.
— У меня их нет.
— Я знаю, что у вас их нет, я вам это уже говорила, — девушка вздохнула. — Отсрочка. До зимы. Но я хочу договор, письменный, с долей: если Урочище начнёт зарабатывать, я получаю восьмую часть с алхимической поставки, пока долг не покроется вдвое.
— Почему именно вдвое?
— Именно вдвое, и не торгуйтесь, — отчеканила она невозмутимо. — Я восемь лет работала за «потом». «Потом» кончилось.
Я подумал.
Восьмая часть — это, по книге, четыре-пять золотых в год в лучшие времена. Долг покроется лет за восемь. Дороже банка. И при этом у меня в хозяйстве появляется единственный зверодоктор в трёх днях пути, привязанный к результату.
— Согласен на ваши условия. Составлю бумагу к завтрему.
Я протянул руку.
— Составите — я перечитаю. Внимательно.
— Не сомневаюсь.
Она уже взялась за седло. И вот тут, не оборачиваясь, обронила:
— Тобиас. Ко мне на той неделе приезжал человек.
— Какой человек?
— Вежливый, — она подтянула подпругу. — Спрашивал, много ли мне должны в Урочище. Я сказала — много. Он предложил выкупить у меня этот долг. Целиком. Прямо там, деньгами, из сумки.
Я встал с бревна.
— Вы не отдали.
