— Это треть всех расходов на корма за тот же срок.
Это. Неважно.
Тон был такой, что я не стал спрашивать дальше.
Пока не стал…
* * *
Когда мы вернулись к дому, я сел на нижнюю ступеньку.
— Теперь рассказывай про Марвейнов.
Теперь про Марвейнов, — согласился Кеша и уселся на крыльцо, обвив хвостом лапы. — Скажи мне, Реннел, зачем купеческому консорциуму земля, которая не отчуждается по королевской грамоте, лежит в трёх днях пути от ближайшего приличного города и на четверть состоит из болота?
— Затем, что она перекрёсток, тут и думать нечего.
Хорошо, продолжай мысль,— подбодрил он.
— А дальше я не понимаю. Грамота запрещает продажу. Значит, купить они её не могут.
Совершенно верно,— подтвердил дракон.
Я поднял на него голову.
— Тогда они хотят убрать саму грамоту.
Тоже верно, и в извещении так и написано, ты не сделал открытия, — он зевнул, показав очень много зубов, и я подумал, что для существа, живущего на подаяние, он держится с редким нахальством. — Вопрос в другом. Грамота даётся под назначение. Назначение — содержание заповедного собрания. Собрание считается существующим, пока в нём наличествует… сколько видов, как ты думаешь?
— Одиннадцать, надо полагать?
Шесть, а не одиннадцать,— поправил Кеша и постучал когтем по доске крыльца. — Треть с округлением вверх плюс один. Формулировка отвратительная, я её наизусть помню, потому что она угробила три поколения твоей семьи. У тебя сейчас девять видов. Из них четыре — единичными особями. Особь без пары видом не считается.
Я посчитал.
Девять минус четыре — пять.
Пять — это меньше шести.
Я выпрямился.
— Погоди, я хочу это проговорить вслух. То есть по формальному счёту грамота уже недействительна?
Уже полтора года как,— подтвердил дракон и лениво повёл хвостом. — Просто никто не приезжал считать.
— А теперь, значит, приедут, — договорил я за него.
Приедет королевский аудитор. В извещении срок — три месяца. Значит, приедет через два с половиной, потому что аудиторы любят приезжать раньше.
— И насчитает наши пять.
Я растёр ладонью лоб.
И насчитает ровно пять,— подтвердил Кеша.— После чего грамота будет пересмотрена, земля перейдёт в свободный оборот, и её купит человек, который эти три месяца ждал с готовыми деньгами.
Мы посидели.
Я поднялся со ступеньки.
— Ксаверий, скажи мне одну вещь.
Спрашивай, пока я в настроении, — разрешил он.
— Что они будут делать с перекрёстком?
А вот это, — медленно произнёс дракон, вытянув шею. — Единственный вопрос, на который у меня нет ответа. И он мне не нравится больше всего остального.
* * *
Обедать я сел в кухне, потому что в столовой было холодно, а в кухне Мавра.
— Ешь давай, остынет, — велела Мавра, ставя передо мной миску.
— Я ем, между прочим.
В доказательство я зачерпнул ложкой.
— Не ешь ты, а ковыряешься, — не согласилась она и села напротив, подперев щёку. — Ну и чего ты там нашёл?
— С чего ты взяла, что я что-то нашёл?
— Ты с полудня ходишь такой, будто тебе на голову ведро надели, — пояснила Мавра, не сводя с меня глаз. — Значит, узнал чего-то. Рассказывай.
Я подумал, стоит ли. И понял, что скрывать бессмысленно: она в этом доме дольше меня раз в двадцать, и, судя по всему, узнаёт новости раньше, чем они случаются.
Я отложил ложку.
— Нас будут пересчитывать. Через два-три месяца приедет королевский аудитор и посчитает виды. Их должно быть шесть. У нас пять.
Мавра не охнула. Не всплеснула руками. Она аккуратно поправила солонку и спросила:
— А если их всё-таки шесть будет? — уточнила она, разглаживая скатерть ладонью.
— Тогда грамота остаётся в силе, и землю не тронут, — объяснил я.
— Значит, надо, чтоб было шесть, — заключила Мавра и хлопнула ладонью по столу.
— Мавра, шестой вид надо откуда-то взять.
— Ну так пойди и возьми, — распорядилась она, забирая у меня пустую миску.
Вот в этом вся Мавра. Ей семьдесят с чем-то, у неё на руках внук и хозяин с четырьмястами золотых долга, а она разговаривает так, будто речь о том, что кончилась соль.
Я отодвинул опустевшую миску.
— Да негде его взять, Мавра. Виды-то из других миров, идти надо туда.
— Так и иди туда, чего расселся, — распорядилась она.
— На это нужны деньги. У меня один золотой девяносто четыре.
— А, ну это да, это плохо, — признала Мавра и поджала губы.
Она встала, ушла к печи и загремела там чем-то.
— Ты вина в погребе не считал ещё? — поинтересовалась она оттуда очень будничным голосом, гремя заслонкой.
— Считал позавчера, вместе со всем прочим.
— И чего же ты там насчитал? — уточнила Мавра, не оборачиваясь.
— Одиннадцать бутылок насчитал.
Я смотрел ей в спину.
— Одиннадцать, ровно одиннадцать, как есть, — подтвердила она и переставила чугунок с места на место.
В описи, которую я делал позавчера, стояло четырнадцать.
Я открыл рот. Потом посмотрел на её спину — очень прямую, очень занятую печью спину — и закрыл.
— Одиннадцать, значит.
Я вычеркнул в описи прежнюю цифру.
— Вот и я про то же говорю, — одобрила Мавра и наконец обернулась.
* * *
Илария тен Овеск приехала в четвёртом часу, когда я был на третьем дворе и по локоть в мунликах.
Про мунликов надо сказать отдельно.
Это лисы. Вернее будет сказать, формально это лисы, да: та же стать, тот же хвост, та же наглая морда. Только шерсть у них по краю светится в темноте бледно-зелёным, а днём просто отливает, как будто по ней провели маслом. Их в Урочище одиннадцать штук, живут стаей во втором и третьем дворе, и главная их характеристика — они все таскают.
Всё блестящее. Всё. За три дня у меня пропали: ложка, вторая ложка, пряжка, две монеты из тех самых двухсот восьмидесяти шести, чернильница (пустая, слава богам) и почему-то куриное яйцо, которое не блестит вообще ничем.
Я как раз лез в нору под корнем вяза, куда, по данным Пима, всё это уносилось, когда за спиной раздался женский голос:
— Вы не туда лезете, там пусто.
Я обернулся. И треснулся затылком о корень.
Девушка стояла шагах в десяти, держа под уздцы очень грустную серую лошадь. Лет двадцати пяти. Дорожный плащ, заляпанный по подолу, волосы убраны в тугой хвостик на затылке, и через плечо сумка, из которой торчали ручки инструментов.
— Здравствуйте, я вас не заметил.
Затылок я придерживал ладонью.
— Вы не туда лезете, — повторила она и кивнула на вяз. — Это отнорок. Основная кладовая с той стороны, под камнем. Они всегда роют два входа: один для ходьбы, второй чтобы вы искали.
Я выбрался наружу.
— А вы, простите, кто такая будете?
— Илария тен Овеск, с соседнего надела, — представилась она и достала из сумки сложенный лист. — Ваш зверодоктор.
— В каком смысле мой?
Я принял бумагу.
— В самом прямом, уже восемь лет, — пояснила Илария и отпустила повод.
Я вылез, отряхнулся и взял лист.
Это был счёт.
Очень подробный счёт. С датами, наименованиями, суммами, с отдельной графой «расходные снадобья» и отдельной — «выезд». Итого внизу: девятнадцать золотых четырнадцать серебряков.
Я смотрел на этот счёт и думал только одно: господи, наконец-то хоть кто-то в этом хозяйстве умеет вести документы.
Я ткнул пальцем в строку.
— Вот тут у вас, за третье число. «Пеплогрив, промывание, повторно». Почему повторно?
Илария моргнула.
Она явно готовилась к другому. Судя по тому, как она держала спину и как заранее задрала подбородок, готовилась она к тому, что я буду выкручиваться.
— Потому что первое не помогло, — пояснила она, шагнув ближе. — Я пришла на другой день.
— Второй выезд в счёт у вас не поставлен.
— Не поставлен, вы верно смотрите, — подтвердила Илария.
— А почему не поставлен? — не отставал я.
— Потому что если первое не помогло, это моя работа, а не ваши деньги, — отрезала она и забрала у меня счёт обратно. — Барон дан Реннел, я приехала не обсуждать методику. Я приехала за деньгами.
