— Давай, — бросаю я и сбрасываю вызов.
Убираю телефон в карман и снова смотрю на свою тачку.
— Ну и хрен с вами всеми, — цежу я. — Сам сделаю.
Оказывается, поменять колесо — это капец как сложно! Никогда бы не подумал!
Я весь взмыленный, руки уже чёрные от мазута и дорожной пыли. С трудом срываю болты, матерюсь, когда ключ соскальзывает и больно бьёт по пальцам. Пот заливает глаза, спина ноет.
Но я упорно делаю.
Когда затягиваю последний болт и опускаю машину с домкрата, несколько секунд просто стою и смотрю на результат. Колесо стоит ровно. Машина уже не выглядит такой жалкой. Ну… почти. И вдруг внутри поднимается странное чувство. Не злость. Не раздражение. А что-то вроде гордости.
Я сам поменял колесо. Сам.
Без сервиса. Без мастера. Без папиных людей. Сам.
— Ха, — выдыхаю я и невольно улыбаюсь. — Ну, кто тут теперь рукожоп?
Настроение неожиданно становится лучше. В конце концов, если я справился с колесом, то и с остальным справлюсь.
Пока я, гордый собой, принимаю душ и переодеваюсь, небо успевает потемнеть. Жара спадает, двор наполняется густыми вечерними запахами травы, пыли и чего-то сладкого из сада. А потом становится совсем темно. Резко так.
В Лопухах, оказывается, темнота настоящая. Не такая, как в городе, где небо вечно подсвечено вывесками и окнами. Тут фонарей нет. Вообще. Только луна висит над крышами и освещает пустынную улицу.
Телефон снова вибрирует. Пятый раз за последний час.
Аделька, конечно.
«Ты скоро?»
Я набираю короткое: «Еду».
Пофиг, что дед сказал отдыхать. Пофиг, что завтра с утра какой-то там забор. Я не маленький. Захотел — поехал.
Я уже тянусь к ручке водительской двери, когда за забором слышатся голоса.
И почему-то замираю. Один голос я узнаю сразу. Рыжая! Тот самый звонкий, колючий, насмешливый голос.
А второй голос… мужской. Не дедов точно. Ни разу не дедов. Низкий, глуховатый, незнакомый.
Я не понимаю, почему вместо того, чтобы сесть в машину и уехать, делаю шаг к забору. Потом ещё один.
Да какое мне вообще дело, с кем она там шепчется? Ночью! Чего не спит уже?!
Да мне какое дело? Никакого. Вообще никакого.
Но я всё равно подхожу ближе и прислушиваюсь.
Глава 7. Провожатые
— Да ладно тебе, Алис, — тянет мужской голос за забором. — Ну чего ты сразу ершишься? Я же по-хорошему.
Я хмурюсь.
По-хорошему он, значит? Что за хрен с горы?
Алиса тихо смеётся. Да в смысле? Что там смешного?! Чем этот хрен веселее меня?!
— Лёш, ты неисправим, — говорит она. И я почему-то цепляюсь за это имя.
Лёша.
Конечно. Лёша, блин. Дружок деревенский. Или кто он ей там? Ах, Алиса! А строит из себя! Цену набивает? Видал я таких!
— Неисправим? Так а чё исправляться-то? Какой вырос! — ухмыляется он. Я прямо слышу эту наглую и мерзкую ухмылку. — Садись, Алис, прокачу. Ночь тёплая, дорога пустая. Ветерок, музыка… романтика, блин.
Романтика?
Да он охренел?
Я опускаю взгляд. Ворота закрыты, но между досками есть щель. Небольшая такая, как раз чтобы нормальный человек прошёл мимо и не позорился подглядыванием.
Я, разумеется, подхожу и заглядываю. Пофиг.
На улице, у обочины, стоит какая-то древняя развалюха. Серебристая, местами ржавая, с помятым крылом и фарой, которая светит куда-то в траву. Ну тачка, конечно, дерьмо. По сравнению с моей — вообще телега с мотором.
Рядом с этой рухлядью стоит долговязый парень. Высокий, тощий, в какой-то цветастой рубашке и джинсах. Волосы торчат во все стороны, руки в карманах, улыбка до ушей. Придурок. Я уже его ненавижу.
И напротив него — Алиса.
Стоит и держит в руках какой-то пакет, волосы распущены по плечам, и лунный свет цепляется за рыжие пряди так, что они будто горят.
И улыбается ему!
Не кривится. Не фыркает. Не грозит лопаткой. Улыбается! И ещё голову чуть набок склоняет, будто глазки ему строит.
Меня переклинивает.
Серьёзно? Со мной она ведёт себя как бешеный ёж, а этому шесту улыбается?
— Лёш, куда ты меня ночью повезёшь? — спрашивает она и в голосе у неё слышится смех.
— Куда скажешь. Хоть к озеру. Хоть на мельницу. Хоть просто круг по деревне дадим, чтобы все видели, какая у меня пассажирка красивая.
Алиса смеётся тише.
А у меня в висках стучит.
Пассажирка красивая. Да он сейчас договорится.
Я должен сесть в машину. Завести. Выехать со двора. Поехать к Адельке. Всё просто. Там меня ждут. Там всё понятно. Там никто не бьёт меня лопаткой и не строит глазки какому-то Лёше возле ржавой помойки.
Но вместо этого я стою у забора, как последний придурок, и прислушиваюсь.
И это бесит.
Бесит Лёша. Бесит его голос. Бесит его длинная рожа. Бесит его ведро на колёсах. Бесит, что Алиса не посылает его к чёрту. Бесит, что она смеётся. Но больше всего бесит, что мне не пофиг!
— Садись, Алис, — снова говорит этот Лёша и теперь его голос становится ниже. — Ну правда. Я аккуратно. Ты же знаешь.
Голоса становятся приглушённее. Они отходят ближе к машине? Или он к ней подходит? Я не вижу толком. Щель слишком узкая, а они как назло смещаются в сторону.
Я делаю шаг к калитке.
Останавливаюсь.
Ты что творишь, Силаев? У тебя девушка ждёт. Ну, типа девушка. Аделька там уже наверняка в своём кружевном чём-нибудь ходит по комнате и каждые две минуты смотрит в телефон. А ты стоишь за забором и ревнуешь рыжую деревенскую ведьму к жерди на развалюхе.
Не ревную, конечно! Что за бред, блин?!
Просто… просто, блин, ночь уже, поздно. Фонарей нет. И этот долговязый мне не нравится! И тачка у него сомнительная.
Куда он её повезёт? Дед же волноваться будет!
Да! Вот! Дед будет волноваться!
Я не могу этого допустить. Он же старый. Нервы там, сердце, лёгкие… тьфу, какие нафиг лёгкие?
— Я подумаю, — слышу Алису.
Подумает она, блин!
Да что тут думать? Нет, и всё. Ночью с непонятными Лёшами в непонятных корытах нормальные девушки не катаются!
А она нормальная? Спорный вопрос.
— Думай быстрее, — смеётся Лёша. — А то я сейчас решу, что ты боишься.
— Я? Боюсь? — в голосе Алисы появляется та самая дерзкая нотка. — Мечтай.
И снова её смех.
Всё. Хватит.
Я резко выпрямляюсь, провожу ладонью по волосам и тут же матерю себя последними словами.
Не лезь. Не твоё дело. Вообще не твоё. Сейчас выйдешь — будешь выглядеть как ревнивый идиот. А ты не ревнивый идиот. Ты просто…
Да пофиг.
Я всё равно открываю калитку.
Петли, конечно, предательски скрипят на всю улицу.
Алиса резко оборачивается. Лёша тоже поворачивает голову.
Я выхожу на улицу, будто вообще случайно.
— Пошли, — хмуро киваю Алиске, не глядя на долговязого.
А он сморит на меня. Таращится как на привидение.
И Алиса смотрит. Смотрит так, будто я только что наступил ей на любимые цветы. Пофиг.
Пусть смотрит.
— Пошли, говорю, — ещё строже смотрю на неё.
— Ты чего? — хлопает удивлённо глазами. — Куда пошли?
Блин.
— Дед велел тебя проводить. Поздно уже. Мало ли кто шляется тут, — и бросаю грозный взгляд на долговязого.
— Валентин Алексеевич? — переспрашивает она.
Будто, блин, тут целая куча дедов! Издевается, что ли?! Вообще, вот, не помогает! Могла бы и подыграть!
— Это кто ещё, Алис? — подаёт голос долговязый и уже с ухмылкой смотрит на меня. — Чё за мажорчик с лакированной причёской?
Невольно сжимаю кулаки и ступаю к нему. Но девчонка резво встаёт между нами. Спасает этого утырка.
— Лёш, познакомься, это Артём, внук Валентина Алексеевича. На каникулы приехал, — и показывает на меня рукой. — И ты, Артём, познакомься. Это Лёша, мой бывший одноклассник и друг.
Друг, блин. Знаю я таких друзей! Не может девочка дружить с мальчиком! Не может!
Ах, ты, Рыжая! А строишь из себя недотрогу! Друг, блин!
Мы с долговязым смотрим друг на друга так, что готовы прямо сейчас сцепиться. Ну, какое тут знакомство.
— Я пошла. Не буду мешать вам, — вдруг заявляет Рыжая и реально отходит от нас, ступает по дорожке.
Куда, блин?!
— Алиса, стой! — я первым срываюсь за ней. — Я провожу!
— Серьёзно? — с насмешкой поворачивается ко мне, но не останавливается. — Я тут родилась и знаю каждый куст. И ты собираешься меня провожать?
