И тишина.
Я сижу, тяжело дыша, и утыкаюсь лбом в руль. Несколько секунд просто прихожу в себя. Живой. Руки-ноги целы.
Распахиваю дверь и выбираюсь наружу. Оглядываюсь. Моя новая тачка плотно сидит правым боком в глубокой, раскисшей от дождей канаве. Передний бампер треснул, а колеса ушли в жижу.
— Сука! Да за что мне это всё?! — взрываюсь я и пинаю левое заднее колесо.
Я злюсь еще больше. Если бы не она! Это всё она ведь! Она!
Я сажусь за руль, пытаюсь завести и сдать назад. Бесполезно.
Плюнув на всё, глушу мотор. Приехали. Придётся идти пешком.
Дорога обратно до дедовского дома кажется мне бесконечной. Я плетусь по жаре, злой, грязный, собирая взгляды редких местных жителей.
Когда я, наконец, открываю ворота дедовского двора, на крыльце уже никого нет. Зато из гаража доносится глухой стук железа. Иду туда.
Дед стоит у стола, что-то протирая тряпкой. Увидев меня в таком виде, он удивлённо приподнимает брови.
— Тёма? Ты чего это? А машина где?
— В канаве, — сквозь зубы цежу я, мысленно матерясь. Отвожу злой взгляд. — Там, на повороте у выезда. Застрял я. Наглухо. Бампер, кажется, треснул.
Дед качает головой, но, к моему удивлению, не начинает орать или читать нотации. Он спокойно кладёт железяку и вздыхает:
— Говорил я тебе: не гоняй по нашим дорогам, это тебе не Москва. Ладно, погоди. Сейчас тракториста позову, Михалыча. Выдернет твою ласточку.
Минут через двадцать к дому с грохотом и клубами солярового дыма подкатывает старый синий трактор. Дед садится в кабину к Михалычу, а я уныло плетусь следом.
Когда мы возвращаем машину во двор, я осматриваю повреждения.
— М-да, внучок, — дед подходит ближе, разглядывая правое переднее колесо. — Диск погнул, да и резину менять надо. Оба передних лучше проверь. Запаска-то есть?
— Есть, одна, — хмуро бурчу я.
Осматриваюсь. Рыжей нет. Ушла?
Так даже лучше. Не хочу, чтобы видела это всё.
Да, блин! Мне не всё равно, что ли?!
Плевать вообще на неё!
У меня тачка, вон, разбита. Вот это реально проблема! А не какая-то рыжая ведьма.
— Шиномонтаж есть тут у вас? — спрашиваю у деда.
Он хитро щурится и кекает.
— В райцентре есть.
— И что же делать?
— Сам поменяй, — запросто отвечает он, пожимая плечами. — Делов-то! Что у тебя рук нет? Бери домкрат, ключ, меняй. А я пойду, у меня там дела по хозяйству.
Смотрю на свою тачку и злюсь. На всех и на всё злюсь. На чёртовы Лопухи, на деда, на домкрат. И на Рыжую! На неё особенно!
Телефон в кармане джинсов вдруг оживает. Достаю, смотрю на экран и морщусь.
Аделька.
Ну, конечно. Когда ещё ей звонить, как не в момент, когда я стою посреди деревенского двора, весь в грязи, с разбитой тачкой и домкратом в руках.
— Да, — отвечаю резко, прижимая телефон плечом к уху и одновременно пытаясь понять, с какой стороны вообще подходить к этому чёртовому колесу.
— Тё-ё-ём, — тянет она своим капризным голосом, от которого обычно мне становилось смешно, а сейчас только сильнее сводит зубы. — Ну, как ты там? Я уже скучаю. Ты обещал, что это ненадолго. Когда ты вернёшься?
— Адель, ты тупая? — срываюсь я. — Ты прекрасно знаешь, что меня сюда на всё лето сослали! Хер ли ты опять спрашиваешь?
— Ты чего на меня орёшь? — уже совсем другим тоном спрашивает она. — Я просто соскучилась.
— Ладно, не ной, — бурчу я тише. — Просто день дерьмовый.
— Тогда приезжай ко мне ночью, — вдруг шепчет Аделька. — Родителей не будет. Я одна дома. Я тебя пожалею.
Я молчу. Смотрю на домкрат, на погнутое колесо, на дедов дом, где меня, скорее всего, ждёт ещё одна порция нравоучений. Пофиг на деда. Пофиг на всё. Мне нужно выдохнуть. Снять это чёртово напряжение. Аделька для этого годится.
— Посмотрим, — отвечаю я, хотя уже понимаю, что поеду.
— Тё-ём, ну не вредничай. Я буду ждать, — мурлычет она. — Приезжай. Очень хочу тебя увидеть.
— Ладно, — сдаюсь я. — Только не названивай каждые пять минут.
— Обещаю, — врёт она сразу, и я даже вижу перед глазами, как она улыбается. — Целую.
В трубке раздаётся нарочито громкий воздушный поцелуй. Я только усмехаюсь.
— Давай, — бросаю я и сбрасываю вызов.
Убираю телефон в карман и снова смотрю на свою тачку.
— Ну и хрен с вами всеми, — цежу я. — Сам сделаю.
Оказывается, поменять колесо — это капец как сложно! Никогда бы не подумал!
Я весь взмыленный, руки уже чёрные от мазута и дорожной пыли. С трудом срываю болты, матерюсь, когда ключ соскальзывает и больно бьёт по пальцам. Пот заливает глаза, спина ноет.
Но я упорно делаю.
Когда затягиваю последний болт и опускаю машину с домкрата, несколько секунд просто стою и смотрю на результат. Колесо стоит ровно. Машина уже не выглядит такой жалкой. Ну… почти. И вдруг внутри поднимается странное чувство. Не злость. Не раздражение. А что-то вроде гордости.
Я сам поменял колесо. Сам.
Без сервиса. Без мастера. Без папиных людей. Сам.
— Ха, — выдыхаю я и невольно улыбаюсь. — Ну, кто тут теперь рукожоп?
Настроение неожиданно становится лучше. В конце концов, если я справился с колесом, то и с остальным справлюсь.
Пока я, гордый собой, принимаю душ и переодеваюсь, небо успевает потемнеть. Жара спадает, двор наполняется густыми вечерними запахами травы, пыли и чего-то сладкого из сада. А потом становится совсем темно. Резко так.
В Лопухах, оказывается, темнота настоящая. Не такая, как в городе, где небо вечно подсвечено вывесками и окнами. Тут фонарей нет. Вообще. Только луна висит над крышами и освещает пустынную улицу.
Телефон снова вибрирует. Пятый раз за последний час.
Аделька, конечно.
«Ты скоро?»
Я набираю короткое: «Еду».
Пофиг, что дед сказал отдыхать. Пофиг, что завтра с утра какой-то там забор. Я не маленький. Захотел — поехал.
Я уже тянусь к ручке водительской двери, когда за забором слышатся голоса.
И почему-то замираю. Один голос я узнаю сразу. Рыжая! Тот самый звонкий, колючий, насмешливый голос.
А второй голос… мужской. Не дедов точно. Ни разу не дедов. Низкий, глуховатый, незнакомый.
Я не понимаю, почему вместо того, чтобы сесть в машину и уехать, делаю шаг к забору. Потом ещё один.
Да какое мне вообще дело, с кем она там шепчется? Ночью! Чего не спит уже?!
Да мне какое дело? Никакого. Вообще никакого.
Но я всё равно подхожу ближе и прислушиваюсь.
Глава 7. Провожатые
— Да ладно тебе, Алис, — тянет мужской голос за забором. — Ну чего ты сразу ершишься? Я же по-хорошему.
Я хмурюсь.
По-хорошему он, значит? Что за хрен с горы?
Алиса тихо смеётся. Да в смысле? Что там смешного?! Чем этот хрен веселее меня?!
— Лёш, ты неисправим, — говорит она. И я почему-то цепляюсь за это имя.
Лёша.
Конечно. Лёша, блин. Дружок деревенский. Или кто он ей там? Ах, Алиса! А строит из себя! Цену набивает? Видал я таких!
— Неисправим? Так а чё исправляться-то? Какой вырос! — ухмыляется он. Я прямо слышу эту наглую и мерзкую ухмылку. — Садись, Алис, прокачу. Ночь тёплая, дорога пустая. Ветерок, музыка… романтика, блин.
Романтика?
Да он охренел?
Я опускаю взгляд. Ворота закрыты, но между досками есть щель. Небольшая такая, как раз чтобы нормальный человек прошёл мимо и не позорился подглядыванием.
Я, разумеется, подхожу и заглядываю. Пофиг.
На улице, у обочины, стоит какая-то древняя развалюха. Серебристая, местами ржавая, с помятым крылом и фарой, которая светит куда-то в траву. Ну тачка, конечно, дерьмо. По сравнению с моей — вообще телега с мотором.
Рядом с этой рухлядью стоит долговязый парень. Высокий, тощий, в какой-то цветастой рубашке и джинсах. Волосы торчат во все стороны, руки в карманах, улыбка до ушей. Придурок. Я уже его ненавижу.
И напротив него — Алиса.
Стоит и держит в руках какой-то пакет, волосы распущены по плечам, и лунный свет цепляется за рыжие пряди так, что они будто горят.
И улыбается ему!
Не кривится. Не фыркает. Не грозит лопаткой. Улыбается! И ещё голову чуть набок склоняет, будто глазки ему строит.
Меня переклинивает.
Серьёзно? Со мной она ведёт себя как бешеный ёж, а этому шесту улыбается?
— Лёш, куда ты меня ночью повезёшь? — спрашивает она и в голосе у неё слышится смех.
— Куда скажешь. Хоть к озеру. Хоть на мельницу. Хоть просто круг по деревне дадим, чтобы все видели, какая у меня пассажирка красивая.
Алиса смеётся тише.
А у меня в висках стучит.
Пассажирка красивая. Да он сейчас договорится.
Я должен сесть в машину. Завести. Выехать со двора. Поехать к Адельке. Всё просто. Там меня ждут. Там всё понятно. Там никто не бьёт меня лопаткой и не строит глазки какому-то Лёше возле ржавой помойки.
Но вместо этого я стою у забора, как последний придурок, и прислушиваюсь.
