Можно сделать омлет — это стандартный завтрак.
А если Вадим ест кашу, например овсяную, прости господи?..
Ну нет, он огромный, видно, что занимается спортом. Он не может сидеть на каше по утрам. Зато ее стоит приготовить для Амелии, которая должна проснуться очень скоро.
Маленькая девочка не виновата, что ее мама эгоистка. Каково ей будет без Наташи? Почему-то я уверена, что Вадим не оставит сестре дочь. Что это за мать такая, которая сбегает от родной дочери и оставляет ее с незнакомым ей человеком. Малышка ведь даже не видела меня ни разу. А вдруг она поймет? Что тогда? Это же настоящая травма для детской психики.
Будь я на месте Вадима, а бы жену придушила — мысль мельком проносится в моей голове, и я пугаюсь. Точно же может придушить.
Судорожно распахиваю шкафчик с посудой и вытаскиваю сковороду, бросаю на нее бекон и жду, пока он зарумянится. Разбиваю шесть яиц, потом добавляю еще два. Нарезаю лосось тонкими ломтиками, делаю салат с рукколой и авокадо. Для Амелии — рисовую кашу на молоке. Ее я посыплю свежими ягодами прямо перед подачей.
Завтрак приготовлен, а я так и не решила, что мне делать. Сбежать — самый легкий выход, но меня мучают мысли о последствиях такого поступка. Нужно поговорить с Вадимом, попробовать как-то его смягчить.
— Добае утво, — тонкий детский голосок привлекает мое внимание. Взгляд падает на порог кухни, где нерешительно топчется маленькая девочка с растрепанными волосиками. Я не видела раньше даже ее фото, и вот теперь хочется разрыдаться. Амелия так похожа на нашу с Наташей маму. От папы у нее лишь голубые глаза и темные волосы.
— Доброе, — улыбаюсь ей и медленно подхожу ближе, — как спалось?
— Ховошо, — она растерянно сжимает в руках плюшевого мишку.
— Хочешь на ручки? — осторожно протягиваю к ней руки. Амелия замирает, словно маленькое изваяние. Растерянно хлопает глазками.
Я тоже замираю, не в силах понять, что я делаю не так. Это же нормально — обнять ребенка с утра. Еще нормальнее было бы пойти и разбудить дочку утром.
— Мама? — Амелия делает маленький шажок вперед.
— Да? — шепчу онемевшими губами. Она догадалась? Почувствовала? Сердце замирает, и я перестаю дышать.
— Мама, — повторяет она. На детском личике расцветает робкая улыбка, и дочка бежит ко мне, с радостью забираясь на ручки.
Своих детей у меня нет, зато есть целая группа моих садовских деток. Каждого я люблю, каждого беру на руки, если им это нужно. Успокаиваю, утешаю.
На телефон приходит сообщение, открываю его с Амелией на руках.
«Простите, сегодня не смогу прийти. У меня грипп», — читаю и прикусываю губу. Подписано «Ольга». Видимо, это няня.
— Кашу будешь? Рисовую? — улыбаюсь Амельке. Какая же она хорошенькая и милая, просто чудо.
— Угу, — малышка соглашается. Кладет мне голову на плечо и наблюдает, как я пытаюсь накрыть на стол одной свободной рукой. А мне очень приятно ощущать тяжесть ее детского тела, ее тепло, пухлую щечку на моем плече. Пальчики, которые вытащили прядку из моей прически и тихонько ее теребят.
Жаль, что в моей жизни так и не встретился человек, с которым я могла бы создать семью. Я синий чулок по жизни, не умею очаровывать, не одеваюсь красиво. Да и в нашем городке выбор мужчин небольшой. Многие уехали на заработки в столицу, остальные либо женаты, либо пьют. Ту малую часть, кто свободен, мне нечем привлечь.
Может, Наташа и права, я так и останусь одна на этом свете, никем не выбранная.
— Папа! — звонко вскрикивает Амелия у меня на руках. Вместе с ней оборачиваюсь к двери, у которой застыл Вадим. Он больше не в деловом костюме, а в обычных домашних брюках и серой футболке.
Немигающий взгляд застывает на мне с Амелией на руках.
— Папа, папа, папа, — Амелия ерзает и тянет ручки к Вадиму. Приходится подойти к нему вплотную, чтобы дочка могла перебраться с одних рук на другие.
Амелия целует Вадима в щеку, и тот, словно очнувшись, улыбается ей в ответ. Он делает это так естественно и красиво, что у меня дух захватывает.
— Я скучава, — жмется дочка к нему.
— И я, — отвечает, снова переводя на меня сканирующий взгляд.
— Я сделала омлет, — суетливо ставлю рядом с тарелкой чашку кофе.
— А мне кафу! — с восторгом делится Амелия.
— Кашу… одуреть, — качает головой Вадим. Опускает дочку в ее детский стульчик, сам садится рядом. Я же не понимаю, куда себя деть. Руки то и дело нервно вздрагивают.
Я как тот вор, на котором и шапка горит. Вадим поймет, он точно догадается.
Надо, надо сказать… но не при Амелии же.
— А ты с нами не позавтракаешь? — Державин упирается локтями в столешницу и складывает ладони в замок. Кладет на них подбородок. В глазах зажигается опасный огонек, когда его взгляд задерживается на моей ладони. — Ты сняла кольцо?
___
Глава 04. Кольцо
Сердце резко замирает… Кольцо! Оно так и осталось в гостиной на столе, вместе с остальными украшениями.
— Забыла утром надеть, — подхожу к Амелии и глажу ее по спинке. — Кушай, солнышко. Тебе какие ягодки положить?
— Все свазу!
— Отлично, — иду к холодильнику, вынимаю коробочки и мою ягоды. Стараюсь не обращать внимания на тяжелый взгляд, которым Вадим продолжает сверлить меня через стол.
— Ты такая хозяйственная сегодня, даже странно. Обычно все, что я могу получить на завтрак, это чашка кофе и бутерброд.
— Кхм, — зажмуриваюсь. Хорошо, что сейчас я стою спиной к Державину и тот не видит моего лица. У меня прокол за проколом, скоро он точно все поймет и мне не поздоровится.
Кажется, Наташа вчера что-то упоминала про няню и повара, на них всегда основная нагрузка.
— Няня сегодня не придет, написала, у нее грипп. Вот я и приготовила завтрак. Что я, не могу порадовать мужа и дочь? — нервно хватаю миску с ягодами и ставлю ее на стол. Беру Амельку на руки, усаживаю удобнее, придвигаю тарелку с кашей. — Смотри, какие ягодки красивые! Красные это какие?
— Мавинка, — малышка хлопает в ладоши.
— А вот эти синие?
— Голубика.
— Ой какая ты молодец, Амелька-карамелька, — целую Амелькины волосики. — А вот эта большая сочная ягода с пупырышками?
— Квубника!
— Все правильно назвала. Ты моя доченька, — болтаю с воодушевлением, стараясь звучать естественно. Амелька улыбается мне, доверчиво прижавшись, и это хоть немного успокаивает дрожь внутри.
Раздается резкий металлический звук — вилка соскальзывает с тарелки Державина и падает на паркет. Я вздрагиваю. Да что не так? Я общаюсь с Амелькой как любая нормальная мама. Чего он бледный такой? Может, из-за работы?
— Все нормально? — спрашиваю, нервно взглянув на него. Протягиваю руку к ящику с приборами за своей спиной и достаю чистую вилку, кладу ее перед Державиным.
Он медленно берет ее, пальцы сжимают металл так, что костяшки белеют.
— Все нормально, Наташа. Как всегда, — хрипло отвечает. И принимается за еду с непроницаемым лицом.
Тишина снова становится давящей. Ненавижу давление. И тишину тоже. Я люблю, когда кругом детский смех, ножки топают по линолеуму, будто толпа маленьких слоников бегает. Тишина она только в детский час хороша, в это время она умиротворяющая.
—Ты… ты что-то упоминал, что тебе нужно через несколько часов на работу? — не выдерживаю я.
Державин отрывается от еды. Завтрак он, кстати, умял полностью. Так что даже обычная воспитательница детского сада легко может приготовить нечто годное для сильного мира сего.
— Да. Мне нужно поехать и всех там поубивать, — Вадим вытирает губы салфеткой и откладывает ее в сторону.
От этих слов, произнесенных спокойным тоном, у меня перехватывает дыхание. В голове проносится — он не в себе после провала сделки. Или всегда такой?
Однако в любом случает это возмутительно!
— Не говори так! — шиплю я, инстинктивно прикрывая ладонями ушки Амелии, хотя девочка, увлеченная ягодами, вряд ли что-то расслышала. — Не при Амелии же.
Резко перевожу дух и, глядя на Амелию, начинаю говорить сладким напевным голосом, который использовала в саду для самых капризных малышей:
— А знаешь что, солнышко? Папа уедет ненадолго, а мы с тобой сделаем ему огромный-огромный подарок к Новому году! Такой сюрприз! Самый лучший в мире!
Амелия отрывается от тарелки, ее глазенки загораются.
— Папочке? Сюпиз?
— Да! И мы начнем сразу, как только он уйдет на работу! Когда он уйдет на работу? — вопросительно смотрю на Вадима с будто приклеенной улыбкой.
— Через двадцать минут, — он бросает быстрый взгляд на часы.
— Вот и славно, вот и хорошо, — подсыпаю Амелии в тарелку еще ягод. Оставшиеся закидываю себе в рот.
Грустно, конечно. Но отчасти Наташа права. Не все я могу себе позволить. Вот те же свежие ягоды, в магазине у нас они или безвкусные или замороженные. Не то что эти, их будто бы с грядки сорвали сегодня утром. И нежились они, и спели под ярким теплым солнышком, а не в каком-нибудь парнике с искусственными лампами и капельным поливом.
— Мы будем сами девать? Без няни?
— Без няни.
Амелия хлопает в ладоши и обвивает мою шею липкими от каши ручками. Сердце сжимается от этой безоговорочной детской радости и осознания чудовищности лжи, в которой я погрязла. Господи, прости, что я все это делаю. Я не со зла. Я просто не знаю, как поступить правильно. Пару дней я буду любить Амелию как самая настоящая мама, пока Наташа не одумается и не вернется домой. Я не смогу оставить ее одну.
— Спасибо, — произносит Державин сдержанно и поднимается из-за стола. Его взгляд скользит по мне и Амелии, задержавшись дольше необходимого на моем лице, — за завтрак.
— Пожалуйста. Когда ты вернешься? — стараюсь завуалировать свое любопытство под заботу. — Я ужин приготовлю.
— Тогда пораньше, раз уж у тебя такое желание готовить проснулось. Может, и повара отпустить до завтра?
— Отпусти, — киваю. Я точно не хочу лишних людей, которые могут вывести меня на чистую воду. Мне одного Державина хватает с лихвой.
Вадим скрывается в глубине квартиры и возвращается одетым в деловой костюм.
— Проводишь?
Замираю, но тут же пытаюсь собраться. Нужно вести себя так, как обычно это делает жена богатого бизнесмена, которая сидит дома и развлекается походами в спа и ведением соцсетей. Нужно изобразить кошечку. Я такое видела в кино не раз.
— Конечно, — поднимаюсь с Амелькой на руках. Быстро вытираю ей ручки от каши и иду следом за Вадимом, — поцелуешь папу на прощанье?
— Да, — она чмокает Державина. Он уже успел накинуть пальто и взять в руки перчатки.
— Пока-пока, — машу ему маленькой ручкой дочки и тяну улыбку, — мы будем ждать тебя дома, милый.
Лицо Державина наполняется непонятными мне эмоциями. Он долго стоит, словно обдумывает наше прощание, пауза затягивается.
— А ты? — вдруг произносит.
— Что я?
— Целовать на прощанье мужа будешь?
Черт! Неужели нельзя было без этого обойтись? Мы же уже попрощались.
— Конечно, — подбираюсь. Державин склоняется ниже, чтобы уравнять нашу разницу в росте. Он рассчитывает на другое, но я быстро прижимаюсь губами к его гладко выбритой щеке и отступаю. Это был даже не поцелуй. Это чмок от сестры жены. — Пока.
— Уже жду ужина. Надень что-нибудь особенное. И не забудь кольцо, Наташенька, — Державин трогает свою щеку в месте поцелуя, усмехается и уходит. Мы с Амелькой остаемся вдвоем. Отпускаю малышку на пол, а сама еле перевожу дыхание.
— Кошмар, — вырывается у меня шепотом. Что мне делать?
Глава 05. Елка
Время рядом с малышкойтечет иначе. Страх ушел на второй план, уступив место обыденным, почти милым хлопотам. Вместе с Амелией мы вырезали елку из листа ватмана, покрасили ее гуашью, из воздушного пластилина вылепили пушистые ветки. Раскрасили макароны-бантики в разные цвета, смешали с драже M&M's и покрыли ими всю елку. Амелька еще очень захотела посыпать поделку блестками, что мы и сделали.
Я бы нашей елке на смотре-конкурсе детских поделок в садике точно первое место отдала.
— Папочке понвавится? — шепчет Амелия, прижимаясь ко мне бочком. Она все время тянется ко мне, ищет прикосновений, будто за долгий день не могла насытиться теплом. Это удивляет и ранит одновременно. Разве так ведут себя дети, у которых есть все, включая любящую мать? Или Наташа не была любящей?
Ну нет. Она эгоистичная личность, конечно. Но это же ребенок, его в животе девять месяцев носишь, рожаешь в муках. Потом кормишь грудью, учишь всему на свете. Его любишь безусловно и сильно.
Периодически я уходила в ванную комнату и с замиранием сердца набирала номер Наташи.
«Абонент временно недоступен». Ответ бесил, на меня накатывала безысходность. Я в доме с маленькой ранимой девочкой и ее отцом, который потребовал вечером надеть что-то особенное. Я занимаю чужое место — это необходимо срочно исправить.
Я злюсь. Злюсь так, что пальцы сами сжимаются в кулаки и ранят ногтями ладони.
И вдруг долгие гудки! Сердце прыгает в горло.
— Алло? — звучит в трубке претенциозный, манерный голос Наташи. Фоном шумит аэропорт.
