— Не спорьте. И приберитесь тут пожалуйста. Пациент должен находится в чистоте. И переодеться ей дайте.
— Так она сама… — начала Людмила Павловна. Но увидев мой строгий взгляд, согласно кивнула. — Сделаем, Андрей Геннадьевич.
Я попрощался с Марией, мы вышли в коридор. Людмила Павловна закрыла дверь, перекрестилась.
— Господи…
— Что?
— Да просто она, — медсестра кивнула на дверь, — за четыре месяца не произнесла столько слов… И ведь… впервые улыбнулась… И ведь сам Кляйн ее лечил, а вышло только у вас. Простите меня, Андрей Геннадьевич.
— За что? — не понял я.
— Я думала… вы такой же… как остальные врачи… А вы… — голос Людмилы задрожал. — Как будто ключик к ней какой-то подобрали.
— Вот насчет ключика вы в какой-то степени правы, — кивнул я. — В этом и заключается наша задача — найти ключик к каждому пациенту.
— И что, можно каждого вот так? — удивлённо произнесла Людмила Павловна.
— У всех разные болезни, некоторые врожденные, лечению могут и не поддаваться, но это не значит что мы должны запирать таких людей на цепи. Нужно лечение и…
— Что это вы тут делаете?
Рядом с нами возник человек — видимо где-то прятался поблизости.
Я оглянулся. Матерый детина в белом халате, видимо кто-то из персонала больницы. Пудовые кулаки, квадратное лицо, глаза на выкате. На поясе болтается похожая связка ключей.
— Захар, чего тебе? — спросила Людмила Павловна, выступив вперед. — Чего тут?
— Вы нарушили указание доктора Кляйна — открыли четвертую палату.
— Да с чего ты так решил? Ничего мы не открывали…
— Я видел. Доктор Кляйн будет не доволен.
И с этими словами он быстро развернулся и ушел, гулко топая сапогами по каменному полу.
— Ой, — выдохнула едва слышно Людмила. — Ой, голубчик… Ой, беда-то какая…
Я повернулся к Людмиле Павловне.
— Кто это?
Она всё ещё смотрела в сторону, куда ушёл человек, и её лицо было белым, как меловая стена за её спиной.
— Это… — она сглотнула, и в горле у неё что-то булькнуло. — Это Захар Савельич. Старший санитар. Он здесь… он тут с самого открытия лечебницы. Доктор Кляйн ему доверяет, как самому себе. А этому и в радость, любит прислуживать, всё примечает и тут же докладывает главврачу.
— И что? — спросил я, хотя уже знал ответ.
— Нам теперь точно не поздоровится. И вам, и мне. Он же меня заодно накажет! Скажет, что я не доглядела. Уволит… — она снова взглянула в сторону исчезнувшего старшего санитара, — Или…
— Или — что? — настороженно спросил я.
Людмила подняла на меня глаза.
— Иногда после разговора с доктором фон Кляйном люди… исчезают.
Глава 4
Как реагировать на эту фразу я не знал, поэтому промолчал. Исчезают — это значит он их увольняет? Ну это мне знакомо, много таких начальников я на своем веку повидал. Продолжили осмотр.
— Такой уж порядок у нас, привыкайте, — сказала Людмила Павловна. — Осмотр два раза в день, утром и вечером. Утром обычно мы сами справляемся. А вечером доктор ходит.
— Привыкну, — буркнул я. — Куда деваться?
Как будто есть какой-то другой вариант.
Я, по правде говоря, уже начинал сильно сомневаться, что все происходящее является галлюцинацией. Очень уж все реалистично выглядит. Попал в прошлое… Кажется, в 1870 год. М-да… и в самом деле психиатрией попахивает. Но ведь никто не знает, что там, после смерти…
Нет! Я тряхнул головой. Я не умер. Это просто галлюцинация. Вот и все.
Людмила Павловна, таща меня на буксире, миновала темный коридор и бодро зашагала вверх по лестнице.
Мы поднялись на второй этаж. И снова пошел коридор. А слева и справа — те же двери с небольшими окошками.
Из-за дверей доносились голоса.
— А-а-а… — бессвязно голосил кто-то. — Убивцы!
— То не ветер ветку клонит… — грустно выводил другой голос, тоненький…
— А я ведь знала… — бормотал третий голос… — я знала… Земля — плоская… Стоит на трех китах… А они мне не верят! Не верят!
Людмила Павловна стыдливо пожала плечами — мол, вот такие у нас пациенты.
— А Светлогорская больница… расскажите немного про нее, — чтобы решить свою самую главную проблему мне нужная информация. Любая. Возможно, где-то здесь прячется ключ от моего спасения.
— Да что рассказывать? — пожала та плечами. — Лечебнице этой лет сорок, не меньше. Основал её господин Белов. Евгений Иванович. Был он из местных помещиков, земли у него тут были знатные, за рекой. И построил он эту богадельню на свои деньги.
— Зачем? — спросил я.
— Говорят, у него самого жена с ума сошла. После того, как их единственный сын на охоте погиб. Молодой был, красивый такой, умненький мальчик. И вот… Белов, говорят, искал для неё лекарей по всей России, даже в Париж возил. Никто не помог. Она его в конце концов зарезала.
Я остановился.
— Кто?
— Жена его. Софья Петровна. — Людмила Павловна перекрестилась. — Вышла она ночью из спальни, взяла нож с кухни и перерезала мужу горло. А потом… — она понизила голос, — потом повесилась на дубе в саду. Не дотерпела до утра. Говорят, — голос совсем перешел на шепот, — ее призрак до сих пор тут ходит.
Я строго посмотрел на Людмилу. Та сразу потупила взор.
Из палаты донеслись какие-то странные, нечеловеческие звуки, походящие на хохот гиены.
Моя спутница на это никак не среагировала.
— Не обращайте внимания, голубчик Андрей Геннадьевич, — не оборачиваясь и не сбавляя шага, произнесла она. — Тут всегда так. Привыкнете. Кто-то поет, кто-то плачет. Вы не волнуйтесь. Буйных тут, в этом отделении, нет. Просто они от сна еще не отошли. С утра у них у всех такое настроение.
Конечно, привыкну. Я за годы практики и не такое видел. За исключением, конечно, людей, прикованных к полу цепью.
— Постойте, — сказал я. — А как же Белов основал лечебницу, если его зарезали? Не пойму что-то.
— Так она его потом зарезала, когда он уже построил все. Он усадьбу сделал, врачей позвал туда на постоянное проживание. Ну и водил жену свою, чтобы они лечили ее. А после того, как господина Белова не стало, — продолжила Людмила Павловна, — имение отошло его племяннику. Тот глянул на эту богадельню, махнул рукой и продал государству. За бесценок. Никому она была не нужна. А тут как раз министерство искало место, чтобы открыть лечебницу для душевнобольных. Вот и купили. Да повезло на самом деле.
— Что вы имеете ввиду?
— Ведь простую земскую больницу сначала хотели открыть. Ну кому нужны были эти убогие? Спасибо государю батюшке Александру II, лично распорядился по всем таким учреждениям. Дела призрения и лечения душевнобольных передались местным органам самоуправления. Ну вот и это здание тоже перешло.
— И сразу построили больницу, — я кивнул на каменные стены.
— Нет, что вы, — усмехнулась Людмила Павловна. — Больницы здесь не было. Была просто усадьба. Дом большой, барский. А в подвалах — винные погреба. Всю эту красоту и переделали под лечебницу.
— Переделали, — повторил я, оглядывая мрачные стены. — Идеальное место для лечения душевнобольных. Винные погреба.
— Не смейтесь, Андрей Геннадьевич, — беззлобно сказала Людмила. — Других-то не было. Потом, когда министерство прислало первых врачей, они уже начали делать перестройки. Второй этаж достроили, отдельные палаты. Первый врач тут был… как его… — она наморщила лоб, — Аркадий Николаевич. Смирнов, кажется. Хороший был врач. Добрый.
— Добрый — и что же? — спросил я.
— Ушёл, — коротко ответила Людмила. — Не выдержал. Потом на его место фон Кляйн пришел. Тут ведь особое дело, навык нужно иметь, выдержку, — она с интересом глянула на меня. — А вас в университете, наверное, мало учили психиатрии? Вы даже поди и не знаете, как связывать?
Я не нашёлся что ответить на такое.
Людмила Павловна остановилась у первой двери, поднялась на цыпочки и заглянула в окошко. А потом и я вслед за ней.
Внутри, на узкой кровати, сидела пожилая женщина в длинной холщовой рубахе. Она смотрела в стену и что-то тихо бормотала. Качалась из стороны в сторону, как маятник.
— Ага, — удовлетворенно кивнула моя спутница. — Спит. Все в порядке. Можно не заходить. Идем дальше.
— Как спит? — заметил я. — Людмила Павловна! Да вы посмотрите!
Что за ерунда?
— Говорю же, опыта у вас мало! — ласково улыбнулась женщина. — Это так говорить у нас принято, голубчик! Ежели пациент не кричит и не бьется, значит спит. Доктор так говорит. Ну а мы, само собой, от него научились. Пойдемте, пойдемте…
Мы остановились у второй двери. Я заглянул в окошко.
Металлическая кровать была пуста. На полу около нее сидела женщина лет сорока, худая, бледная.
— Это кухаркой когда-то была, — сказала Людмила Павловна, заметив мой взгляд. — Рассказова ее фамилия. Две недели уж как к нам ее привезли. Мать у нее скончалась. Очень уж она ее любила. Все время с ней жила. Отца отродясь не знала. Вот и случилось помутнение. Я вот что обратила внимание. У многих помутнение случается от смерти близких.
«Тонкое наблюдение», — с сарказмом подумал я.
— И что с ней делают? — я по давно устоявшейся привычке с ходу начал собирать анамнез.
— Как что? — пожала полными плечами спутница. — Пока ничего. Доктор сказал — пока наблюдать. Ну а если буйствовать начнет… в подвал. А что делать, голубчик…
Как же это было все омерзительно! У меня даже кулаки непроизвольно сжались. Бред какой-то!
«Спокойно, Андрей Геннадьевич! — сказал я себе. — Спокойно. Оценивай обстановку. Ты же опытный врач. Не стоит поддаваться эмоциональному воздействию».
Мы двинулись дальше.
— А вот еще пациент, — кивнула Людмила Павловна на третье окошко. — Прозорова Нина. Диагноз — расстройство воли.
— Расстройство воли? — переспросил я. Интересный диагноз. Весьма… несуществующий.
Людмила Павловна кивнула.
— Не есть, ни пить не хочет. Просто лежит и в стену смотрит.
Я заглянул в окошко. Та же печальная картина. Сгорбленный, отчаявшийся человек. Только не на полу, а на кровати. Съежившаяся одинокая фигурка лежит, свернувшись калачиком.
— Она действительно ничего не ест? — уточнил я. — А как же она живет?
— Так насильно кормим, — просто пояснила Людмила Павловна. — Один держит. Другой еду пихает.
— А прогулки как же? Или она тут круглые сутки сидит?
— Какие прогулки, голубчик? — рассмеялась спутница. — Она и умыться-то через силу встает… Только если заставишь. Наивный вы, Андрей Геннадьевич. А все потому, что молодой еще…
Мы обошли еще несколько палат. Хотя я, если честно, эти унылые комнатушки называл бы тоже камерами, а не палатами. Везде одна и та же картина. Печаль, тоска, отчаяние. Этими тремя словами можно было описать Светлогорскую лечебницу для душевнобольных.
Но это было только начало.
— А вот и мужское отделение! — возвестила Людмила Павловна, указывая на дверь с табличкой.
Едва мы зашли туда, как я увидел уже знакомого мне человека. У стены стоял Захар, перед ним выстроились несколько больных. И судя по их грустным глазам ничего хорошего сейчас не ожидалось. Топор в руках Захара только подтверждал мои плохие догадки.
***
Пациентов было пятеро. Мужчины в серых холщовых рубахах, босые. Стоят молча, не поднимая голов. Только один — высокий, худой, с длинной рыжей бородой — исподлобья зыркает на Захара. Во взгляде читается ненависть. Такая обжигающая, что даже я, стоя в трёх метрах, чувствовал её кожей.
Захар обернулся на наши шаги. Увидел меня. Губы его искривились в подобии улыбки. Такой улыбкой волк скалится перед тем, как броситься в атаку.
Впрочем, какого-то страха я не испытывал. А вот проходить мимо этого странного действа точно не намеревался, поэтому спросил:
— Что тут происходит?
— А вам какая разница? — сквозь зубы ответил тот.
