— Захар Савелич, это же наш новый доктор, — с упреком произнесла Людмила Павловна.
— Новый доктор, который уже правила нарушает? — хмыкнул тот.
— Прошу соблюдать субординацию и отвечать на поставленный вопрос, — жестко ответил я. Не люблю, когда персонал начинает дерзить и в своей клинике я такого не позволял. Не позволю и тут.
Такое обращение удивило Захара, он явно не привык, чтобы ему такое говорили. Поэтому сразу же на его лице отразилось что-то похожее на ярость.
— Да ты…
— Захар Савелич, я задал вам вопрос, — тут же осек его я. — Почему у вас пациенты босиком выстроились? И зачем вы взяли топор?
Битва взглядом длилась долго — Захар явно не желал отступать. Но и я не собирался прогибаться. Тут только дай слабину — сразу же сожрут. Нет, не дождёшься.
— Захар Савелич, — совсем тихо произнесла Людмила Павловна. — Фон Кляйн сказал, что исполнение поручений доктора Разумова обязательно…
Санитар злобно зыркнул на нее, но спорить не стал — видимо упоминание главного врача подействовало, а идти против него он не решился.
— Полезным делом занимаемся, — зло ответил Захар. — Вам же доктор Кляйн велел лечить? Вот, смотрите, как мы тут лечим! Думаете, только примочки и микстуры лечат? Нет, доктор, ни черта вы не знаете! Труд — он лечит! — и рявкнул на стоящих пациентов: — Правильно я говорю?
— Правильно-правильно, — поспешно испуганно закивали те головам.
— Вон, у меня тут Иван, — он кивнул на рыжебородого, — две недели назад на санитара кинулся, еле отбили. А теперь, глядите, стоит смирно. Правда, Ваня?
Рыжебородый вздрогнул, когда Захар назвал его по имени. Он перевёл взгляд с санитара на меня.
— Правильно, — сам же на свой вопрос ответил санитар. — А ведь и вправду, когда помахаешь топором, да полную тележку дров нарубишь, аж вспотеешь, так потом уже никакого буйства творить не охота — сил не остается. Разве вас этому в университетах не обучали?
— Вы забываетесь…
— Не мельтеши, доктор, — совсем тихо прошипел санитар. — Ты тут новенький, еще порядков толком не знаешь.
— Порядки ваши все менять нужно, пока вы людей не угробили.
— А если и угробим что с того? Кому-то от этого больно будет? Тебе? Или мне? Нет. Они отбросы, доктор. Таких на каторгу сразу надо, на рудники, а не сюда отлёживаться и казённые харчи лопать.
— Тут, как я погляжу, тоже не отдых им. Вы об этом позаботились.
— Верно, — злобно оскалившись, ответил Захар. — Позаботился. Хоть какая-то польза с них. А из них из десятерых если двое смогут топор поднять или молоток — и то хорошо. А так все болезные, слабые. Кому они нужны? Какую пользу несут? Будь моя воля…
— Слава богу вы тут не главврач, — прервал его я. — Чтобы свои порядки устраивать и над людьми издеваться.
— Кто издевается? — глаза санитара вдруг налились кровью, он озверел. — Кто издевается?!
— Андрей Геннадьевич, Захар Савелич, ну что же вы, в самом деле, — подскочила к нам и встала между нами Людмила, чувствуя, что сейчас все может закончится потасовкой. — Люди же смотрят…
— Да какие это люди? — сквозь зубы процедил санитар.
— Захар Савелич, я вас прошу, ведь если фон Кляйн узнает…
И вновь эта простая уловка Людмилы сработала, Захар, едва услышал знакомую немецкую фамилию, тут же хватку ослабил, отступил. Стало понятно, что боится он фон Кляйна хуже огня. Зыркнул на меня, шепнул:
— Потом договорим. — И повернувшись к рыжему пациенту, сказал: — Колоть будешь сегодня ты, Ваня.
И протянул тому топор.
У меня аж челюсть отвисла.
Твою же мать! Он что, дал топор больному человеку, у которого проблемы с психикой?! Топор!
— Захар, это же… — начал я, но не успел договорить.
— Сейчас все во двор! Живо! — рявкнул Захар, не дав мне договорить.
— Вы что делаете?! — теперь уже я схватил санитара за руку.
Тот словно бы и ждал этого, перехватил меня, схватив за локоть. Огромная ладонь сжала мою руку так, что я едва не закричал.
— Ну что доктор, давай, покажи какой ты есть на самом деле, — прошипел Захар, ухмыляясь. — Ну.
— Тебя самого в пору в одну из палат определять! — рявкнул я. — Ты топор — оружие! — пациенту дал. Да он же…
— Думаешь он меня ударить осмелиться? — довольный собой, улыбнулся Захар.
— Тебя может и нет, а вот кого-то из окружающих — легко. Впрочем, и тебя может огреть.
— Никого они не тронут, блаженные. Уйди, холера! — рявкнул Захар. — Мешаешь!
И подошел к пятерым.
— Пойдёмте, Андрей Геннадьевич, — шепнула Людмила Павловна, дёргая меня за рукав. — Нечего нам здесь делать. Всё равно он сейчас своих клиентов на работу поведёт. А нам ещё осмотр заканчивать.
Я ещё раз окинул взглядом картину, которая разворачивалась в мужском отделении. Захар прошёлся перед шеренгой, как офицер перед строем. Остановился перед молодым, заглянул ему в лицо и хмыкнул.
— Ты чего дрожишь, Шурка? Холодно? Словами не согреешься. А то вон доктор сколько намолол — а разве ты согрелся? Нет. Но ничего, сейчас поработаешь — согреешься! — Он хлопнул его по плечу так, что парень пошатнулся. — Идём! За мной!
Он повернулся и пошёл к двери, ведущей во двор. Пациенты, опустив головы, поплелись за ним, как овцы на бойню. Иван обернулся на ходу и встретился со мной взглядом. В его глазах была та же мольба. Я чуть заметно кивнул ему.
Иван отвернулся и скрылся за дверью.
— Пойдёмте же, голубчик! — снова потянула меня Людмила Павловна. — Вам завтракать пора, вы ведь с самого утра ничего не ели. Я приказала кухарке вам отдельно собрать.
Я перевёл дух и позволил ей увести себя прочь.
Мы спустились по лестнице на первый этаж и направились в северное крыло здания. Здесь запахи были уже не такими спёртыми — чувствовался дым от печей и, кажется, запах хлеба. Где-то внизу гремели кастрюлями — видимо, готовили обед для пациентов.
Людмила Павловна вела меня в комнату, которую назвала «столовой для врачей». На деле это была небольшая, но опрятная горница с длинным дубовым столом и несколькими стульями. На стенах висели гравюры с видами Санкт-Петербурга. Единственное окно выходило в маленький сад — там, за мутным стеклом, покачивались голые ветви деревьев. Судя по календарю, висящему тут же, на дворе был сентябрь.
На столе уже была накрыта посуда. Глиняные тарелки, оловянные ложки, стеклянные стаканы. В центре стоял самовар — тускло-медный, пузатый, с вытертым до блеска краном. От него шёл пар, и в комнате пахло заваркой и немного дымком.
— Садитесь, Андрей Геннадьевич, — сказала Людмила, указывая на стул с высокой спинкой. — Я сейчас всё принесу.
Она вышла, а я остался один. Я опустился на стул, чувствуя, как тело наливается тяжёлой усталостью. Ну и денек… предложение, которого я ждал всю жизнь, инфаркт, смерть, прошлое, Светлогорская лечебница… Голова гудела. Я потёр переносицу, пытаясь собраться с мыслями.
Дверь отворилась, и Людмила Павловна вошла с подносом.
— Вы у нас сколько? Первый день? Тот день приезда и размещения не считаем. Один день — а столько уже все случилось. По приезду всегда так — столько хопот!
Еда оказалась не хитрой: кусок ржаного хлеба, тарелка с кашей — густой, тёмной, сдобренной маслом. Рядом стояла маленькая плошка с мёдом. И ещё — глиняная чашка с парящим отваром.
— Вот, — сказала медсестра, ставя поднос передо мной. — Каша гречневая, с маслом. Хлеб сегодняшний, печённый на дровах. Мед — свой, с пасеки. А это, — она пододвинула ко мне чашку, — чай. На травах, сама делала.
Я взял ложку. Есть совсем не хотелось, но я заставил себя проглотить несколько ложек. Надо было держать силы. Кто знает, что ждёт меня впереди.
Людмила Павловна села напротив, сложила руки на столе и смотрела на меня с лёгкой тревогой.
— Андрей Геннадьевич, голубчик, — начала она тихо, — вы хороший врач. Я это вижу. Но с Захаром вам все же надо быть поаккуратнее.
— Почему?
— Он… — она оглянулась на дверь, проверяя, не подслушивает ли кто, — он человек опасный. И злопамятный. Сегодня вы его при всех осадили. Он это запомнит.
— Я не осаживал его, — ответил я спокойно.
— Он привык, что здесь все его боятся. Пациенты боятся, санитары боятся, даже я, — она перекрестилась, — признаюсь, боюсь. А вы пришли — и сразу показали, что он для вас — никто. Он такого не прощает.
Я отпил чай. Горьковатый, с терпким привкусом. Он разлился по телу теплом, и я почувствовал, как немного отпускает напряжение.
— Мне плевать.
— Зря, — вздохнула Людмила. — Вы еще молоды, голубчик, горячий, не понимаете некоторых моментов.
Я хотел ей ответить, что опыта у меня предостаточно, но вовремя промолчал.
— Ешьте, — улыбнулась Людмила. — Вам силы нужны. Я пока схожу, проверю, как там закваска, поставила давеча. Завтрак у пациентов через час. Потом ещё обход. И будьте осторожнее, Андрей Геннадьевич. Я прошу вас ради Бога.
Людмила Павловна ушла, я остался один. Впрочем, ненадолго.
— Приятного аппетита, доктор! — произнес знакомый голос. — Или уже покушали? Ну что ж, хорошо. Значит можно и договорить. Ведь не договорили.
В комнату вошел Захар и закрыл за собой дверь.
Глава 5
Я не испугался, но напрягся. Санитар явно не отпускал ситуацию и решил разобраться со мной. Злопамятный, не соврала Людмила Павловна. Ну что ж, давай. Вряд ли я осилю его физической силой, поэтому придется пытаться все урегулировать словесно. Хотелось верить, что получится.
— И о чем же вы хотели со мной поговорить? — спросил я.
Захар неторопливо прошёлся по столовой, разглядывая гравюры на стенах, будто видел их впервые. Потом остановился у окна, спиной ко мне, и некоторое время молчал. Тишина затягивалась. Он намеренно давил. Впрочем, понимая этот психологический прием, я был спокоен и терпеливо ждал.
— Значит, так, доктор, — сказал наконец Захар, приближаясь к столу. Голос его был низким, вкрадчивым, будто он разговаривал с ребёнком. — Ты, видимо, не понял, куда попал. Разъяснить требуется. Думаешь, ты здесь главный? Думаешь, твои московские дипломы что-то значат?
Я поднял на него глаза, стараясь, чтобы взгляд оставался спокойным.
— Я здесь врач, Захар Савельич. И я буду выполнять свою работу.
— Свою работу, — усмехнулся он, садясь напротив меня. Огромное тело заняло весь стул, он положил руки на стол, сцепив пальцы в замок. — А ты знаешь, что было с теми, кто пытался выполнять свою работу до тебя?
Я молчал.
— Ты слышал про Корсакова?
— Слышал, — ответил я ровно. — Его порезал пациент.
Захар расхохотался. Громко, неестественно, так, что эхо разнеслось по столовой. Он смеялся долго, запрокинув голову, а потом резко оборвал смех и посмотрел на меня в упор.
— Пациент, говоришь? — он наклонился вперёд, и я почувствовал запах перегара и табака. — Пациент, который сидел в своей камере прикованный к стене? Доктор, ну ты же умный человек. Ты сам-то в это веришь?
Я посмотрел в его глаза. Чёрные, холодные, бездонные. В них не было ни капли сомнения. Только уверенность в своей безнаказанности.
— Что вы хотите сказать? — спросил я.
— А то, что в этой лечебнице никто никого не резал, — прошептал он, наклонившись ко мне. — Никаких буйных пациентов не было. Корсаков просто… перестал нравиться доктору Кляйну. И мне. Слишком много вопросов задавал. Выскочка такой. Как ты. Понимаешь? И вот однажды вечером так получилось, что его порезали. А кого винить? Больного, конечно. С них какой спрос? Они же сумасшедшие. Они на всё способны.
Он откинулся на спинку стула и развёл руками, изображая невинность.
Конечно же это все был дешевый треп, такое даже слушать не стоит. Попытка запугать меня не удалась.
— Вот так доктор, — все с той же интонацией продолжил санитар. — Ты думаешь, что ты тут главный, а на самом деле это не так. Я тут главный. Я. Одно мое слово — и любой юродивый тут накинется на тебя в тот самый момент, когда ты этого не ждешь.
Он посмотрел на меня, ожидая ответной реакции. Но я молчал.
— Так что, доктор, — продолжил он, — если ты хочешь остаться в живых, советую тебе не совать нос в мои дела. Не задавать лишних вопросов. А то, — он понизил голос до шёпота, — кто знает, что может случиться с новым врачом? Вдруг его тоже порежут? Вдруг на него кого-то набросится с ножом? — Захар улыбнулся. — Вот так вот.
Он поднялся, опёрся руками о стол и навис надо мной, загораживая свет.
— Понял меня, доктор? — спросил он.
Я смотрел на него. Внутри у меня всё кипело, но я заставил себя сохранять внешнее спокойствие. Я знал, что такие, как он, питаются страхом. Если ты боишься — ты проиграл.
— Все сказали? Хорошо, теперь я скажу. Точнее задам вопросы, а они у меня накопились.
Захар нахмурился, явно не ожидая такой реакции, но промолчал. Уже хорошо.
— Захар Савельич, — сказал я ровно. — Я правильно понял, вы хотите меня запугать? Если так, то у вас это плохо получается. Не потому, что я бесстрашный, а потому что я устал и голоден, и единственное, чего я сейчас хочу, — доесть кашу, пока она не остыла.
Он замер. Ага, почву из-под ног выбил, в растерянность ввел. Хорошо.
— Ты чего? — переспросил санитар. — Ты что, не понял, с кем говоришь?
