Багир. Под его защитой

— Голову ниже. Быстро, — его голос низкий, твердый, уверенный. Это не просьба, а приказ.

Айше буквально вталкивает меня на заднее сиденье. Падаю на кожаную обивку, вся дрожу, словно в лихорадке.

И прежде чем я успеваю что-то понять или почувствовать, его рука - большая, сильная, с шершавыми костяшками пальцев, хватает меня за локоть.

Хватка железная, несокрушимая, но в ней нет грубости. Она быстрая, точная, почти... бережная. Мужчина просто направляет, помогает мне сесть удобнее, и в этом движении есть странная, неожиданная забота. Как будто он думает, что я хрупкая вещь, которую можно повредить.

Дверь захлопывается. Я слышу, как он что-то коротко говорит Айше. За рулем женщина с умными спокойными глазами.

— Всё в порядке, детка, — мягко говорит она, оборачиваясь. — Ты в безопасности. Сейчас отвезем тебя в тихое место. Больше никто не посмеет принудить тебя.

Машина еще не тронулась, но мотор работает. Водитель смотрит на мужчину, ожидая команды.

Тот делает шаг к моей двери, и я, повинуясь внезапному порыву, дрожащими пальцами нахожу кнопку и опускаю стекло.

Он смотрит на меня темными внимательными глазами.

— Мой брат... — начинаю я, и голос дрожит.

— Он ждет вас, — отвечает, и его низкий голос кажется удивительно спокойным после всего этого хаоса. — С ним все в порядке.

Киваю, глотая комок в горле. В голове проносится новая мысль. Этот человек только что спас меня, а я даже не знаю, как его зовут.

— Как... как ваше имя?» — спрашиваю почти шепотом, боясь показаться навязчивой.

— Багир, — представляется просто, без фамилии, без лишних слов.

Кивнув, он отступает на шаг.

— Пора.

Закрываю окно. Машина плавно трогается с места.

Прижимаюсь лбом к холодному стеклу, глядя, как огромный силуэт на тротуаре становится все меньше и меньше.

Этот человек, Багир, был моим спасителем всего несколько минут, но в его присутствии я чувствовала такую надежность, как будто за каменной стеной.

Теперь я остаюсь одна с незнакомой женщиной за рулем, и новая робкая свобода пугает своей неизвестностью…

ГЛАВА 3

Мадина

Мотор урчит, город за окном мелькает быстрыми незнакомыми картинками. Высокие здания, рекламные щиты, чужие лица. Все кажется плоским, ненастоящим, как в кино, в котором я не хочу участвовать.

Прижимаюсь лбом к холодному стеклу. Меня трясет мелкой неконтролируемой дрожью, будто внутри лютый мороз, хотя на улице светит солнце.

Голос женщины за рулем доносится словно сквозь толщу воды, глухой и далекий.

— Меня зовут Лика. Я психолог. Ты в безопасности, Мадина. Все самое страшное позади.

Я киваю, потому что так надо, но не верю ни единому слову. Самое страшное только начинается.

Я сбежала. Опозорила семью.

Бросила мать одну в аду. Что с ней теперь будет?

Представляю лицо отца, искаженное яростью. Он найдет меня. Уничтожит.

— Ты в шоке, это нормально, — продолжает Лика, ее голос ровный и спокойный. — Дай себе время. Подыши.

Но я не могу дышать. Воздух обжигает легкие. Зажмуриваюсь и вижу маму. Ее испуганные глаза, влажные от слез щеки. Ее шепот: «Держись».

Прости меня, мама! Я держусь, но мне так страшно!

Лика везет меня за город и останавливается где-то на тихой улочке перед ничем не примечательным серым домом за высоким забором. Она ведет меня внутрь, ее рука на моей спине кажется легкой и тяжелой одновременно.

Она открывает дверь ключ-картой, мы заходим. Первое, что я вижу — это гостиная. Небольшая, строгая, безликая. Две коричневые кожаные кушетки, стеклянный стол, пустой телевизор на стене.

Ни картин, ни безделушек, ни намека на чью-то жизнь. Ничто не может порадовать глаз. Воздух пахнет чистотой и одиночеством.

На автомате двигаюсь дальше. Следующая дверь — кухня. Чистая, почти стерильная. Глянцевые белые фасады, хромированная ручка на холодильнике, на столешнице электрический чайник и две чашки.

Ни крошки, ни капли. Как будто здесь никто никогда не готовил и не ел.

Из кухни - дверь в уборную. Крошечную, с унитазом и маленькой раковиной. Ни коврика, ни полотенец. Голая лампочка под потолком отбрасывает резкие тени.

Лика наблюдает за мной молча, давая осмотреться.

— Ванная и спальня там, — она указывает на узкий коридор. — В этом крыле охранников не будет. Так распорядился твой брат. Камер нет в твоей спальне и ванной. Ради твоего комфорта. Но в остальных комнатах есть. Для твоей же безопасности.

Киваю, полностью осознавая свое положение. Я в клетке, просто прутья теперь невидимы.

Спальня чуть уютнее. Двуспальная кровать с простым бежевым покрывалом, прикроватная тумбочка, платяной шкаф. Я подхожу к шкафу и открываю его.

Дыхание застревает в горле. Внутри платья. Десятки платьев. Справа - привычные кавказские. Из бархата и шелка, расшитые тончайшими золотыми нитями, с высокими воротниками-стойками и длинными рукавами.

Нежные пастельные тона: персиковый, мятный, лавандовый. Платки из шифона и шелка, украшенные ручной вышивкой. Они такие красивые, родные... и такие чужие. Напоминают мне о доме, откуда я сбежала.

Слева висят «обычные» платья: короткое, черное, облегающее, сарафан в цветочек с открытыми плечами. Робко протягиваю руку и касаюсь кончиками пальцев ткани черного платья. Она мягкая, дорогая. Приятная на ощупь.

Но мне нельзя такое носить. Я мусульманка. Отдергиваю руку, будто обожглась, и отступаю назад. Сердце колотится в груди. Нет. Это не для меня. Это для другой Мадины, которой не существует.

Захлопываю дверцу шкафа и отворачиваюсь, чувствуя прилив стыда. За что? Я не знаю.

— Багир приедет чуть позже, — говорит Лика, стоя в дверях. — Привезет безопасный телефон, ноутбук. Сможешь связаться с братом. А мне нужно отлучиться по делам.

— А мама? — спрашиваю с надеждой. — Я могу позвонить маме?

Лика качает головой, и в ее глазах читается искреннее сожаление.

— Пока нет, Мадина. Сначала нужно, чтобы все улеглось. Это опасно. Для вас обеих.

Я снова киваю, глотая комок разочарования. Конечно. Всегда «пока нет». Всегда «опасно». Моя свобода отныне — это жизнь в четырех стенах, в тишине и ожидании.

Закрываюсь в ванной, умываюсь ледяной водой, пытаясь смыть с себя остатки этого утра. Того дома. Страха и отчаяния.

Вода стекает по лицу, смешиваясь с тихими горькими слезами. Я поднимаю взгляд на свое отражение в зеркале. Бледное лицо, огромные испуганные глаза. Я чужая самой себе.

И вдруг сквозь пелену отчаяния в памяти всплывает другое лицо: суровое, со шрамом через бровь.

Багир.

Его темные внимательные глаза. В них не было ни капли жестокости. Лишь сосредоточенность и сила. И в этой мысли есть странное, необъяснимое спокойствие. Он сдержал слово и вытащил меня. Ему можно доверять.

Острое чувство голода заставляет меня выйти из комнаты. Пустой желудок сводит спазмом. Я должна поесть. Должна заставить себя жить.

Спускаюсь на кухню, все еще ощущая дрожь в коленях. В голове перебираю список простых блюд, которые могу приготовить. Хотя бы чай или яичницу.

Но когда я переступаю порог кухни, воздух меняется, становится плотнее. Понимаю, что я здесь не одна.

Поднимаю взгляд.

И сердце совершает резкий болезненный кульбит в груди, замирая на самом краю пропасти.

Он стоит у окна, спиной к свету, огромный силуэт кажется еще более массивным в тесном пространстве кухни. Багир. Он здесь.

Замираю на месте, кровь стучит в висках. Взгляд прилипает к полу, к плитке под его мощными ботинками.

Я не смею поднять глаза. Каждая клеточка моего тела помнит низкий, хриплый, властный голос.

Багир оборачивается. Я чувствую на себе его тяжелый, изучающий взгляд. Стою, опустив голову, как провинившийся ребенок, сжимая влажные от волнения ладони.

Тишина в комнате становится оглушительной…

ГЛАВА 4

Мадина

Тишина становится густой, практически осязаемой. Я стою, не смея пошевелиться, чувствуя на себе тяжесть его взгляда. Он пронизывает меня насквозь, заставляет кровь стучать в висках все громче.

— Мадина.

Мое имя в его устах звучит непривычно, низко и немного хрипло. Оно не ласковое, как у матери, и не властное, как у отца. Другое.

Заставляю себя поднять взгляд, преодолевая робость и смущение. Багир стоит, скрестив руки на могучей груди. Он уже не в черном, как утром, а в темно-серой водолазке и простых штанах. Шрам через бровь резко белеет на смуглой коже.

— Ты должна понять правила, — начинает мужчина, и его голос холоден и четок, будто отточенный клинок. В нем нет ни капли тепла, которое я, глупая, возможно, надеялась услышать. — Это не рекомендации, а закон твоего выживания.

Молча киваю, сжимая влажные ладони в кулаки.

— Один шаг за порог без меня или Лики и тебя могут найти. Окна не открывать. На первом этаже решетки, на втором - сигнализация. О любом подозрительном шорохе за дверью или чужой машине под окнами сообщаешь сразу. Мне или Лике. Поняла?

— Поняла, — выдыхаю, и собственный голос кажется мне детским писком.

Его холодность слегка ранит. Багир смотрит на меня как на проблему. На объект, за который несет ответственность.

И это правильно. Единственно верное, что может быть между нами.

Он взрослый, опытный мужчина. Воин, принадлежащий к другому, жестокому миру. А я - невинная девушка, которую он спас по приказу моего брата Мурада. Не более того. Я должна быть благодарна и послушна. И только.

— Думай о нем только как о спасителе, — строго приказываю себе. Но что-то в глубине души: темное и непослушное, уже шевельнулось при виде его силы и звуке хриплого голоса.

— Хорошо, — резюмирует Багир, и его взгляд скользит по мне, быстрый, оценивающий. Он проходит в гостиную и берет маленький, до боли знакомый чемодан. — Твоя мать собрала вещи, рискуя всем.

Он ставит его передо мной. Сердце сжимается от щемящей боли. Мама...

Как же она рисковала! Опускаюсь на колени перед чемоданом, дрожащими пальцами расстегиваю застежки.

Поверх аккуратно сложенных платьев лежит коричневая папка. Открываю ее, и дыхание перехватывает. Мои заявления в университет. Мои учебники по математике и литературе, которые я прятала под матрасом. Она все нашла и сохранила это для меня.

Зная, что я сбегу. Веря, что у меня будет другая жизнь.

Слезы подступают, но на этот раз не от отчаяния. От силы, которую мне дала эта маленькая победа, тихий бунт моей матери.

— Спасибо, — шепчу, прижимая папку к груди и поднимая на Багира сияющий взгляд. — Большое спасибо.

В его темных глазах на мгновение мелькает что-то неуловимое. Не тепло, нет. Но, возможно, легкое одобрение. Кивнув, мужчина выпрямляется.

— Мне пора. Лика приедет к тебе после обеда, — он делает шаг к выходу, и пространство будто расширяется, становится пустым. — Я приеду завтра утром. Проверю, как ты. Ноутбук и мобильный на дне чемодана. Там забиты безопасные номера.

Багир уходит. Так же резко и бесшумно, как и появился. Дверь закрывается, и я остаюсь одна с чемоданом, папкой и гулкой тишиной, которая теперь кажется еще громче.

Вечер тянется мучительно долго. Пытаюсь читать учебники, но буквы плывут перед глазами. Я слышу каждый скрип, каждый шорох за окном.

Одиночество сжимает горло ледяными пальцами. Я в безопасности, но не свободна.

Ночь приносит с собой страх. Я не могу уснуть. Ветви дерева за окном отбрасывают на стену движущиеся тени, и в каждой мне чудится высокая фигура Газали, его пронизывающий взгляд. Вжимаюсь в подушку, зажмуриваюсь, пытаясь прогнать призраков.

Снова в памяти всплывает лицо: суровое, со шрамом. Багир. Его глаза, в которых нет жестокости, лишь стальная решимость и сила. Мысль о нем и его несокрушимой надежности приносит странное, необъяснимое спокойствие. Тревога понемногу отступает, уступая место истощению, и я проваливаюсь в тревожный сон.