– Дорогая мадам, после разговора с гадалкой… вы же знаете, что она мне предсказала. Если я не выйду замуж, не уеду… я – не уеду. Но тогда на меня, именно на меня – полагаться нельзя.
– Почему?
– Меня убьют, дорогая мадам. Нам нужен кто-то еще, чтобы остался в живых, чтобы смог увезти детей… и да простит меня ваше величество, но королю об этом знать нельзя. Просто – нельзя. Он…
Мария-Антуанетта сверкнула глазами. Жаль – под одеялом видно не было.
– Говори, наконец! Клянусь – не обижусь, не скажу ни слова!
– Он слишком добрый и мягкий. И легко поддается влиянию. Вспомните, как легко им вертит Луи-Филипп! Он может опять засомневаться, когда надо будет бежать…
Мария-Антуанетта задумалась:
– Ты права, Мария. Ты полностью права. Но – кто?
– Нет, не так, дорогая мадам. Давайте для начала подумаем о другом. Куда бежать с детьми, а потом уже – кто?
– В Австрию, конечно. А кто… Ферзен.
– Хм-м… почему бы и нет, дорогая мадам? Он вас любит…
Мария-Антуанетта пожала плечами.
Вот уж это и для нее новостью не было. У нее даже и было кое-что с симпатичным мужчиной. Ну и что? Мало ли, кто ее любит? Если говорить о той любви, которая зажигает сердце, о любви, ради которой сворачивают скалы, – ее Мария-Антуанетта еще не испытывала. Она позволяла себя любить, отвечала на чувства других, а вот сама загореться не могла. То ли не дано, то ли не те огни – кто знает?
– Не уверена…
– Он неглуп, он не боится крови, он был на войне, он любит вас, он может увезти детей равно и к вам, и в Швецию… он – надежный, ваше величество.
Есть такое. Мария-Тереза к мужчинам приглядывалась, особенно к иностранцам. Кому ж умирать захочется? И к графу тоже – было. Но граф и правда любил королеву[8].
– Самое главное – на него сразу не подумают.
А вот это было верно. И Мария-Антуанетта согласно кивнула:
– Что ж. И еще – его уже признали моим любовником. Луи не встревожится, никто не удивится.
– И это важно, дорогая мадам.
Решение было принято.
* * *
– Андрей, и тебе не жалко?
По просьбе Андрея на Ивана переписали вполне себе приличное имение, плюс Андрей выделил ему крупную сумму. Да что там!
Пятьдесят тысяч рублей!
На это Ваня много чего купить может!
Единственная оговорка – Андрей указал, чтобы было потрачено только на покупку. Земель, домов, крестьян… короче – не прогулять и не проиграть.
Иван и не собирался, но все равно.
Он же не дурак, дураки в генералы не выходят! Он видел, нет в действиях Андрея ничего такого… он не давит, не настаивает, он пусть неуклюже, но пытается позаботиться! И… что-то странное зарождалось у Ивана.
Сейчас он свободен!
Понимаете – свободен!
Может уйти со службы и заняться сельским хозяйством, как ему хотелось!
Может жениться на той, которая ему понравится!
Может… да что угодно может!
Брат ему просто так – берет и дарит целый мир. И… сестра?
Андрей о Варе так рассказывает – у него глаза горят! Но это ж Варька, дура блудливая.
Или нет?
Или – как?!
Иван ничего не понимал. Словно сложил он себе картину мира, как витраж из цветного стекла, и тут через него что-то громадное проносится, и сидит он на полу, в окружении цветных стекол, и вот это самое, оно, к примеру, летающая корова. И к чему все приткнуть, и как в этом жить?
Непонятно!
– Андрей, а ты сейчас… чем займешься?
– По делам уеду.
Не то чтобы Андрей не доверял брату, но… но кто знает?
– Не расскажешь?
– Прости, Ваня, это не моя тайна.
Иван состроил сложную гримасу. С одной стороны – интересно. С другой… и так много получил. Хочется, конечно, еще больше, но как-то так, чтобы без риска.
– Варю увидишь?
– Да.
– Поклон ей от меня передавай. Не знаю уж, что она с мужем решит, авось и сложится что-то у них?
– Варя сказала, что сейчас не ко времени. Война закончится, думаю, встретятся, да сами и разберутся. Чай, люди взрослые.
– Все же… Варя…
Андрей махнул рукой, отметая все сомнения брата.
– Я в это не полезу, и ты не лезь, а то с двух сторон и достанется.
Иван и спорить не стал.
– Надеюсь, когда ты вернешься, мы с тобой посидим, выпьем, поговорим…
– Исключительно за чашкой компота. Или сбитня. Или чего-то подобного, – уточнил Андрей.
– Ради такого случая – прикажу повару. Хотя как можно отказываться от вина?
– Можно. Если рядом дети – им нельзя подавать дурной пример. А я как выпью… сам знаешь.
– Дети… да. Как там Варькин сын?
– Жив и здоров.
– Она так и не созналась, кто отец?
– Отец – Александр. И не советую говорить иного.
– Но он сам…
– Ваня. Не лезь.
Иван внял – и махнул рукой. Подумаешь, сестра! Да и шут с ней!
Расставались братья почти дружески. Да что – почти? Они так с детства не дружили.
Ивану, конечно, жутко любопытно было, но… ему еще на службу вернуться, а там можно потихоньку и невесту приглядеть, и поместье, и в отставку попроситься… столько дел впереди!
Руки чесались! Ах, как же интересно!
Ничего!
Год – он подождет.
* * *
Судьба, толкнувшая под картечь Наполеона отряд турецких янычар, решила и впредь не оставлять его своим вниманием.
Хочешь расти в чинах и званиях?
Расти! Не стесняйся!
Вот тебе генерал Дерфельден, а вот тебе и речка Серет.
И Якуб-ага, которого – ага! Надо разбить!
Боевые действия начались рано, еще снег стоял, и Наполеон добрым словом вспоминал своих друзей, которые не только снабдили его всем необходимым, но и еще позаботились прислать теплые вещи. Корсиканцу было холодно в этой огромной стране. А еще место такое… зима сырая, влажная, а в такую погоду холод вдвойне пробирает.
Андрэ Прозоровский, получив его письмо, еще в том году, не поленился, и у Наполеона были и местный теплый балахон под названием «тулуп», теплый и уютный, и странные валяные из войлока сапоги «ва-лен-ки», в которых ногам тепло и уютно, и это уж не говоря о множестве вязанных из теплой серой шерсти вещей. Пух, конечно, раздражал, но Наполеон быстро оценил удобство и тепло и привык поддевать и вязаную фуфайку, и такие же вязаные кальсоны… холодно же! Это не Франция!
С другой стороны, стояние на зимних квартирах Наполеон использовал с пользой для себя.
Конечно, никто не доверил бы молодому капитану артиллерийскую батарею, но у Наполеона был свой интерес.
Он не знал, получится или нет, но… зима же!
Чем занимаются на зимних квартирах? Так-то кто чем, а вот юный капитан решил за свой счет попробовать сделать новый снаряд. Деньги были, желание было, а кузнец и сам увлекся.
Взяли они маленькую трехфунтовую пушечку, откатили подальше, туда, где никого и ничего не могли задеть, Наполеон лично к генералу пошел.
Дерфельден махнул рукой да и разрешил! Чем бы человек ни тешился… все ж лучше, чем пьянки, карты или бабы! Ясно, что ничего гениального он не изобретет, но – пусть!
А дело-то двигалось.
Сначала была проблема подобрать нужный заряд пороха, и трубку вышибало не сразу, и разлет получался не очень…
К весне лично Наполеон был доволен.
Поди выпали таким! Света враги не взвидят!
Показать генералу?
Э, нет!
Капитану было интереснее предъявить результат, а не процесс. Вот посмотрим, как себя в бою покажет, а там уж и говорить будет о чем!
Разве нет?
Генерал-майор Федор Федорович Берхман, командующий полевой артиллерией, старания капитана видел. Да и так Бонапарта одобрял. Где глаза закроет на шум и взрывы, где в другую сторону посмотрит, не о пьянках же речь! О деле!
Наполеон – военный хороший, подтянутый, ловкий, с орудиями возится, в морду нижним чинам просто так не тычет, чего-то добивается, проверяет и пушки, и лафеты… ну и пусть возится! На войне, поди, за леность кровью платят, просто не все это понимают.
Так зима и прошла, за интересным делом и опытами. А весной и пора проверки наступила.
Началось еще в марте, зашевелились турки, но австрийцы по-прежнему воевать не торопились.
Им бы так сделать, чтобы русские воевали и кровью платили, а победы и земли австрийцам достались!
Турки тем временем атаковали передовые войска подполковника Требинского, которые стояли между Прутом и Серетом, вплоть до Бырлада. Якуб-ага собрал войска до двадцати тысяч и двинул вперед.
Требинский вынужден был отступить, и турки разграбили монастырь Адама, порубили монахов, осквернили древние стены. Румянцев, узнав об этом, отдал приказание Дерфельдену, и тот решил выделить отряд для помощи Требинскому.
Конец ознакомительного фрагмента.
