Галина Гончарова
Графиня Счастливая
© Гончарова Г. Д., текст, 2026
© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026
* * *
Для кого-то любовь алая,
Для кого-то любовь белая,
Для кого-то она страстная,
Для кого-то она смелая.
Для кого-то любовь радуга,
Для кого-то она пустыня,
Для кого-то любовь каторга,
Для кого-то она святыня.
Для кого-то кусок хлеба,
Для кого-то глоток света,
Для кого-то одни вопросы,
Для кого-то одни ответы.
Для кого-то она истина,
Для кого-то она разлука.
Кто полюбит и кто откликнется?
Кто протянет тебе руку?
Проходя через все испытания,
Пережив войну и потери,
Мы дождемся своих любимых
И откроем для счастья двери.
Пролог
Лондон, декабрь 1790 года
– Русские добились своего!
Два собеседника опять сидели в той же комнате. А зачем что-то менять?
Уильям Питт-младший и Уильям же, но Петти-Фитцморрис, маркиз Лансдаун, граф Шелберн.
Кто-то думает, он отошел от политики?
Ха, политики от своего дела не отходят, если их не выносят вперед ногами. То ли яд какой содержится в этом деле, то ли еще что… власть! Что страшного во власти?
Ничего вроде бы. Но даже от наркотиков можно отказаться, а от власти – не получается.
Вроде как Шелберн и отошел в тень. Но…
Ах, это скромное слово – НО!
– Что мы можем сделать?
Граф Шелберн признавался себе честно: после того как откололись США, он не мог быть публичной фигурой. На него возложили вину за провал, тем более обидную, что он-то старался не допустить ухода колонии. Не виноват он! Ему уже все досталось такое, когда поздно что-то менять, и отвечать пришлось за предыдущих идиотов. Процессы в политике идут долго, просто их не видят, вот и получают неожиданный результат.
А что вы хотите, когда у власти такое ничтожество, как Георг? Один дурак может влегкую разрушить монолит, который веками собирали! И посадить пятно на репутацию даже самого лучшего министра. Для Шелберна публичная политика и официальные должности были закрыты. Навсегда. А вот Уилли Питт мог! Несмотря на слабое здоровье, у него хватало ума, решительности, а главное – он был до мозга костей патриотом Британии. И Шелберн тоже.
И оба они понимали, что вместе – смогут больше и лучше. Цель одна, характеры более-менее совпадают, так почему бы и не поработать вместе?!
Вот и работали.
– С Потемкиным ничего не получилось. – Питт вздохнул даже чуточку печально. – Баба же!
– Бабы – дуры, – со знанием дела отозвался Шелберн. Он-то как раз знал, о чем говорил: два раза женат был, детей наделал. – Неудивительно, что она не справилась. Надо было договориться с кем-то из лекарей…
– Пытались. Но это же надо было в поход ехать… не получилось, – поморщился Питт. – А теперь – Азовское море становится полностью русским озером, Черное море они пока еще будут делить с турками, но… это на пару десятков лет, не больше. Если дело пойдет так и дальше, турок они оттуда выгонят напрочь. Уже сейчас греки просят покровительства у русских, и Екатерина, насколько мне известно, дала согласие. Недалек тот час, когда и Средиземное море покорится русским.
– Если ничего не случится.
Уильям задумчиво кивнул.
– Да… у Екатерины с ее сыном давняя ненависть. Точнее, у сына к матери, он не может простить ей ни смерти отца, ни столь длительного царствования.
– Мы всегда можем помочь этому милейшему человеку, – пожал плечами Шелберн. – Уж где-где, а при русском дворе у нас свои люди есть[1].
– Почему бы и не помочь? – задумался Питт. – Но я не думаю, что он вернет нам Стамбул.
– Не вернет. Но будут ли русские воевать, если потихоньку, полегоньку… мы сможем их оттеснить. Русским не впервые отдавать то, за что они заплатили своей кровью, они всегда проигрывают в дипломатии[2].
– Вдаль они не смотрят. Хотя… справедливости ради – не все. Та же Екатерина весьма умна, но ее сын… он поддастся нашему влиянию, – согласился Питт.
– Попробуем, – подвел итог Шелберн. – Если получится, мы разом отыграем очень много.
– И надо посмотреть… у них там появился какой-то юный гений. Придумал что-то страшное на поле боя. Думаю, нам он тоже пригодится.
– Переманим?
– Если получится.
– А если нет?
– Тогда женим на подходящей женщине. Почему нет? Будет занят семьей… вот как их знаменитый Топал-паша! Правда, с ним неудачно получилось, нет бы запить после развода, а он – в драку, – хохотнул Питт. Сам Уильям выпивал каждый день, да такими дозами, что кому другому хватило бы и белочек увидеть, и зайчиков.
Слабое здоровье?
Человек со слабым здоровьем в день по три бутылки алкоголя (минимум!) не выжрет. Его так и прозвали: «Человек – три бутылки».
– И есть варианты?
– Они всегда есть. Надо пометить себе… Наполеон Бонапарт.
– Угу… и еще один бриллиант в корону Екатерины. У нее при дворе внезапно оказались дофин и дофина Франции.
Питт сморщился так, словно ему сообщили, что в Англии ввели сухой закон. Навечно.
– Их опознали. Это точно малыш Луи и его старшая сестра. Их признали и посол, и родственники, и знакомые… это точно они. Скомпрометировать не получится.
– Никак?
– Увы… я списывался с Талейраном. Епископ сообщил мне, что по этому поводу в Париже стон и вой. Они бы с удовольствием объявили детей самозванцами, но – никак! Там и де Валори, начальник охраны Людовика, и Ферзен, и де Бретейль приехал… все съезжаются к ее двору. И эта северная волчица довольна.
– Собирается отвоевывать престол для мальчишки?
– Пока она думает. Но сколько это будет продолжаться?
– Значит, нам надо действовать, – стукнул кулаком по столу Шелберн.
– Может, проще отравить мальчишку?
– И сделать из него мученика? Знамя? Нет-нет, проще сделать из него – Людовика Шестнадцатого. Или вообще Пятнадцатого, – хохотнул Шелберн. – Вряд ли при нем найдется новый Ришелье, а этот… сначала революция, потом войны, потом еще один бездарь – это окончательно добьет Францию. А мы… мы можем даже помочь Екатерине. В конце концов, Гиень, Бретань… да какого черта мы будем отдавать Франции наши земли?! Попользовались – и хватит.
– И еще процент за использование взять, – согласился Питт. – Да, пожалуй.
Мужчины сидели, кроили и перекраивали мир, распоряжались чужими судьбами по своему усмотрению и знать не знали про страшное изобретение австралийских аборигенов. А зачем им?
Их дело – эксплуатировать дикарей и получать с них прибыль, а не обычаи изучать. Кому они могут быть интересны?
Бумеранг?
Нет-нет, это не к ним, с ними так нельзя, это же ОНИ!
Увы, бумеранг был неразумным и мелодично посвистывал в полете. Запустили? Ну и не обессудьте, господа интриганы!
Глава 1
Россия, 1791 год, зима
– Шарлотта!!! Ваше высочество, я счастлива!!!
Варя поморщилась. Она как раз была в Зимнем, благо по просьбе Шарлотты могла приходить хоть каждый день, и оставаться, и чуть ли не жить там.
Влетевшая в комнату дама больше всего подходила под определение из пяти букв. Такое тоже для дамы, но очень облегченного поведения.
Тут и вырез, из которого все богатства выпрыгивают, и боевой раскрас (это до полудня-то!), и высоко взбитые волосы, щедро напудренные, и сногсшибательный аромат духов.
Хотя так-то симпатичная. Но под толстым слоем краски это благополучно теряется.
Шарлотта едва успела отскочить за диван. И, кажется, собралась вооружиться подсвечником.
– Моя дорогая! Вы уже забыли свою милую Жу-жу?
Шарлотта расправила плечи.
– Милая Жу-жу, извольте стоять на месте!
– Ах!
Дама почти упала в кресло, изображая обморок от человеческой неблагодарности. Кресло жалобно скрипнуло. Оно тоже было неблагодарным – такую корму принять, да с размаху! Тут и до перелома ножек недалеко!
– Шарлотта, дитя мое…
– Молчать!
Рык принцессе удался на славу. С Вари пример взяла. Жюли де Полиньяк послушно заткнулась.
Шарлотта аккуратно отошла от дивана на два шага, но рычать не перестала.
– По какому пр-раву вы, мадам, вр-рываетесь в мои покои? Кто ее вообще сюда пустил?!
– Сейчас узнаю, – подхватилась Наташа.
Гвардейцы за дверью стояли и вины за собой не чувствовали.
– Кто р-разрешил?! – рыкнула Наташа.
– Она ж гувернантка ее высочества? – удивился гвардеец.
– Что приказано было? Пропускать?! – рычала Наташа.
То ли мамина учеба сказалась, то ли папина генетика – гвардейцы аж подтянулись. Белая пушистая зверушка – она тоже выглядит несерьезно. Но, если это белый медвежонок – на лапшу он распустит любого, минут так за пять. И не запыхается.
Вот и Наташа – выглядела безобидно, а злилась сейчас вполне по-взрослому. И силу за собой чувствовала. Ее подругу обижать? Р-разор-рву!
– Нет, ваша светлость.
– Так какого черта? Обо всем доложу! – рявкнула еще громче Наташа. И дверью хлопнула. – Проходной двор, а не дворец! Хорошо еще, побрякушки из шкатулки не тащат! Засов надо поставить!
– Два, – согласилась Шарлотта. И перевела взгляд на Жюли, которую, вообще-то, терпеть не могла. И считала гадюкой в сиропе.
Ах, она вся такая хорошая, пушистая, все ее любят… ладно! Шарлотта еще и маму ревновала к этой пакости! Мама ей больше внимания уделяла, чем родной дочери! Это как?
Варвара улыбнулась девочке, и та расправила плечи. Довольно ей терпеть, она уже взрослая! И отлично постоит за себя!
– Еще раз, мадам? Какого черта?
– Боже, Шарлотта, разве можно так выражаться?!
Эта гадюка еще и комедию ломать продолжает? Шарлотта, недолго думая, кивнула Наташе. Та распахнула дверь.
– Ко мне! – Приказ вышел вполне себе королевским, даром что принцесса. Гвардейцы мигом влетели. – Выкинуть! И ко мне впредь не пускать!
– Шарлотта! Я же тебя на руках качала!
– Чего не сделаешь, чтобы выслужиться перед королевой. Вон!
Гвардейцы дожидаться не стали, пока дама свои телеса из кресла выдернет, подхватили Жюли под локотки и выставили за дверь. И сами улетучились. Только дверь хлопнула – и вой вдали стих.
Шарлотта опустилась на пол, где стояла. Наташа кинулась к ней, обняла покрепче, принялась гладить по голове.
– Лотта, все, она ушла, все закончилось! Лотта, все будет хорошо!!!
Варя обняла их обеих.
– Шарлотта, я тобой горжусь! Ты была великолепна! – Шарлотта прерывисто вздохнула.
– Ненавижу ее! НЕНАВИЖУ!!!
– Все, я ее больше не пущу, сама глаза выцарапаю! Обещаю!!!
– Ненавижу! Гадина! Вечно у нее яд с клыков капал! Ах, Лотта, тебе так идет это платье, ты опять посадила пятно! Ах, Лотта, ты в этом цвете выглядишь болезненной! Лотта, детям пора спать! Лотта, Лотта… кудахтала надо мной, а смотрела, как гадюка из кустов!!! Ей только деньги нужны были, и чтобы мама ее приблизила! Она ради этого из шкуры вылезала!!! Придумывала что-то, к нам лезла, восторгалась, а сама ненавидела! И сейчас… удрала, стоило только ветру подуть! Вот Мария нас любила, правда любила, а эта…
Наташа покрепче прижала к себе подругу.
– Мы тебя любим. И никогда не бросим, не переживай!
– Знаю. Даже если будем далеко друг от друга, ты приезжать будешь, я буду, я вас тоже люблю! Вы не ради денег, а эта… тварь продажная! Маме улыбалась, а под отца легла! И с дядей, и с кузеном… и всем глазками хлопала, и вся такая невинная! Стерва!!!
Наташа гладила несчастную принцессу по волосам и думала, что той тяжело пришлось в жизни. Наташе все же проще, она изначально знала, что родители ее любят. Папа, конечно, натворил глупостей, но у мужчин это бывает. Особенно когда они любят и ревнуют. Мама ей все объяснила.
А несчастная Лотта во всем этом жила…
Ох-х-х-х!
Варвара уже думала в другую сторону.
– К младшим ее не пустят?
– Нет, конечно. Там же и внуки императрицы!
– Но лучше ты сама с императрицей поговори? Лотта?
– Ты права. Чтобы эта гадина не напела ей в уши!
– Совсем ты русский язык выучила!
– Может, я тут и замуж выйду, – фыркнула Шарлотта, – а что? Вы рядом, бабушка Катрин замечательная, страна мне нравится, да и троном я сыта по горло. А тут уютно… было, пока эта погань не приползла. Пошли! Разгоним мерзавку окончательно!
– А я к младшим, – подмигнула Варвара. – Справитесь? Я послежу, чтобы она туда не приползла.
Шарлотта поцеловала Варвару в щеку.
– Тетушка, спасибо.
И получила ответный поцелуй в кончик носа.
– Я в тебя верю, детка. Вперед!
Как было не победить с таким напутствием?
* * *
Успели девушки вовремя.
Жюли де Полиньяк уже вовсю припадала к мужу, жалуясь на неблагодарность детей. Императрица слушала, впрочем, не выказывая особого сочувствия. Тоже поняла, что это за сокровище?
– Государыня!
– А, Лотта? Подойди сюда, милая. Вот гувернантка твоя жалуется, мол, ты ее выгнала.
Шарлотта поджала губы.
– Если ваше императорское величество прикажет… для тех услуг, которые эта гувернантка оказывала всему двору, мой брат слишком мал, а я чересчур брезглива. Как бы она и ваш двор не заразила чем.
– Шарлотта! – ахнул Жюль де Полиньяк.
– И супруг ее тоже никем не пренебрегал, – жестко отрезала девочка. – Ваше императорское величество, умоляю, не заставляйте меня видеться с этими людьми! Они… они как та ржавчина, которая погубила кусок железа! Как самое худшее, что было дома!
Екатерина Вторая сочувственно кивнула.
– Ничего, детка. Ты иди, а я обещаю – поговорю. Все будет хорошо.
– Благодарю вас, ваше императорское величество!
Шарлотта вышла, подчеркнуто прямо держа спину. Уже за дверью Наташа подхватила ее под локоть, утащила в нишу, в которой Лотта и сползла по стене.
– Господи, как я ее ненавижу!!!
Наташа молча прижимала подругу к себе, пока Шарлотта не вытерла слезинки и не выпрямилась.
– Пойдем. Хочу побыть с детьми. С Карлом… после этой… сил нет! Словно в нечистотах искупалась!
– Давай я ванну прикажу?
– Успеется. Пойдем, хочу побыть со всеми.
– Пойдем, сестренка. И не бойся, мы всегда будем рядом. Не бросим, не предадим. Суворовы в спину не бьют!
– Спасибо, Натали.
* * *
На то, чтобы побыть полчасика с Луи, Шарлотты хватило. А потом Варвара все же увела ее обратно, в покои дофины, и там Лотта снова разревелась.
Тяжело ей этот визит дался, очень тяжело.
Но она смогла себя отстоять. И де Полиньяков выставили прочь, с запретом. Больше их в Зимний не пропустят, а то и вообще могут из России выгнать, если Шарлотта попросит. В двадцать четыре часа. И правильно, пусть едут в Европу! Там свои болезни срамные разносят!
– Бедная моя детка!
Варя просто обняла Шарлотту с одной стороны, а с другой к несчастной принцессе прижалась Наташа. Так они и сидели. Потом Шарлотта чуточку успокоилась.
– Не хочу ее даже видеть. Она… она самое мерзкое, что там было, понимаешь?
Варя понимала.
Что уж… после первого курса она домой приехала, в деревню, к родителям не хотелось, пошла к бабушке с дедом, и своего отца по дороге увидела. Ужравшегося, грязного, вонючего, обоссанного, уж простите за «милые» подробности. И так противно стало, словно ей на голову ведро навоза вылили. Иногда прошлое догоняет тебя и бьет с размаху. Даже если ты ни в чем не виновата.
Что могла изменить Варя?
Что могла изменить Шарлотта?
Ничего. Но вот этот привкус мыла и навоза на языке…
– Понимаю. Ничего, Лотта, отсюда она уедет и не вернется, а ты просто сейчас пообещай себе.
– Что?
Варя покрепче обняла девочку.
– То, что когда-то пообещала себе я. Не повторять ошибок своих родителей.
Шарлотта посмотрела задумчиво.
– У тебя тоже так было?
– Было, Лотта. – Варя говорила совершенно искренне. С родителями ей не так чтобы сильно повезло, в обеих жизнях, какая разница, на кого жаловаться? – Папа – кутила и мот. Мама – безвольная кукла и мотовка. И я… которая так усердно следовала их советам, что разрушила свою жизнь. Нравится?
– Нет.
– Вот. Я люблю своих родных и близких, я никогда от них не откажусь – просто не дадут, в гробу и то припомнят, на такие вещи у людей память длинная, – но повторять их ошибки я не хочу. Я увидела, какие они. Это не влияет на мои чувства, просто я такой быть не хочу. Чтобы не закончить так же, как они. Понимаешь? И ты люби своих родителей, не отказывайся от них, просто выбирай для себя дорогу чести. И не повторяй за ними их грехов.
– Да. Я папу и маму все равно люблю, но вот такое… не хочу!
– Умничка.
Шарлотта прижалась покрепче. И подумала, что ей повезло. Все же – повезло! Родителей она потеряла, но встретила родных людей. А это важно.
Может, и правда выйти замуж в России? Не поедет она во Францию – и пусть ее! Это у Карла нет плохих воспоминаний, а ей туда возвращаться не хочется!
Вот!
* * *
Леопольд Второй был доволен по уши. Даже болезнь временно отступила.
Союз с Екатериной Второй принес такие дивиденды, что впору свечки в храме ставить за эту милейшую женщину! Очаровательную, право слово!
Ладно-ладно, Константинополь она себе забрала, но ведь поделится! И турок прижать можно, и торговля оживится, и вообще… красота!
Австрия получила Бухарест, Белград, Крайову, и вообще жирный кусок земель с выходом к Адриатическому морю. Теперь их придется осваивать, но это приятные хлопоты.
Опять же, между Австрией и турками теперь русские земли, и на них водятся такие прекрасные полководцы, как Суворов, Кутузов, Багратион, Дерфельден, Шаховский… перечислять – долго. Леопольд уже распорядился отправить в Российскую империю целый набор орденов, по списку. И титулы пожаловал. Это недорого, зато как уважительно! И почетно!
И торговые договора они с русскими заключили, Леопольд аж расцвел. Хотя начнешь тут и цвести, и пахнуть… нет, не розами. Удобрением!
Такие новости из Франции!
Убийство его несчастного зятя и сестры. Ах, бедная Мария-Антуанетта…
Впрочем, слезы на глаза у Леопольда не наворачивались. Не тот человек, не то время. Сестра теперь у Господа, как и все мученики, а вот как ему это разгребать? С турками разошлись с выгодой для империи, с этой стороны можно удара не ждать, но Франция!
Думаете, успокоятся?
Революция – как чума, если однажды завелась, ее уже не вытравить. И в его родной стране могут найтись любители побунтовать. Да и вообще… Франция слишком близко, чтобы чувствовать себя в безопасности!
Леопольд же официально – король Германии с 1790 года, избран императором Священной Римской империи германской нации 30 сентября 1790 года. Считай, соседи.
И что теперь с этим делать?
Воевать?
Леопольду не хотелось.
Он предпочел бы жить дружно. Но вот… дадут ли?
Прусский король Фридрих-Вильгельм уже намекает и зовет поговорить с глазу на глаз… съездить?
Да, пожалуй.
Вот прелестное местечко, называется Пильница… а там можно и договор какой заключить. И Леопольд приказал к себе секретаря. Надо писать. И Екатерине Второй тоже… что за странные слухи о принце? Надо все точно-точно прояснить.
Коалиция – это прелестно, но и о своей выгоде забывать не стоит.
* * *
– Король-то, говорят, живой!
– Не король, а дофин, деревня!
– Сам ты деревня, это когда отец его жив был, тогда дофин, а сейчас, получается, король!
Слухи летели над Парижем, переплетались, разрастались… кто и что будет объяснять простонародью? А между тем говорят между собой господа, ловят шепотки у замочных скважин слуги и разносят, разносят сплетни дальше. Ты им рот не заткнешь!
И ползет, ползет по Парижу змеиное: «Король – жив, король – вернется…»
А еще – это революция.
То есть время, когда все зыбко и неустойчиво, когда все дорожает с каждым днем, когда сложно купить даже хлеб, когда обесцениваются деньги, прямо у тебя на глазах… и что ты с этим поделаешь?
Парижская Коммуна ничего и не делала. Не могла потому как.
Робеспьер, Шемье, Бурдон, Шометт и прочие… ну что они могли сделать? Произносить красивые речи? Оно понятно, воодушевлять и вести за собой можно. А на урожайность пшеницы это повлияет? Такой вот вредный злак, хоть ты с утра до ночи перед ним выступай, а он расти не хочет!
