– Разговор был коротким. – Артемьева запнулась и тяжело сглотнула. – Мать Вали сказала: «Я не спрашиваю, почему вы тогда соврали. Я спрашиваю, как вышло, что мой сын остался один?»
Эти слова повисли в воздухе между ними. Стерхова слышала, как шипит кофемашина. Кто-то рассмеялся у входа. За окном проехал автомобиль.
– Что ты ответила?
– Я испугалась.
Анна посмотрела в окно, на школьный забор. Не как на место из прошлого, а как на ориентир: от школы до лодочной, от лодочной до берега, от берега до воды. Маршрут проложился сам.
Она перевела взгляд на Артемьеву.
– Вы действительно соврали?
Катя возмущенно привстала:
– Ну, что ты!
– За себя говоришь или за всех? – спросила Стерхова, не повысив голоса.
– Лично я сказала следователю правду!
Слово «лично» отделилось от остальных – точное, лишнее, неслучайное.
Анна машинально сдвинула телефон.
– Правду? – тихо переспросила она. – Когда я уехала с лодочной станции, вас оставалось четверо. Потом туда возвратился Ричи. Как Валька мог остаться один?
Артемьева дернула плечом.
– Не помню! Я за ним не следила.
– Это не ответ.
– Тебе нужен ответ? Хочешь, чтобы все снова началось?
Анна молчала.
– Ты тогда уехала, – Катя продолжила тише, но в голосе прорезалась звенящая нота. – Уехала, поступила, стала кем стала. А мы остались здесь. С родителями, с участковым, с похоронами и разговорами во дворе. Потом как-то жили. Плохо ли, хорошо – но жили.
Она провела ладонью по столу, будто стирая незримую надпись.
– Мой муж не знает и половины этой истории. Тем более дочь.
– Стоп, – отрезала Стерхова.
Голос был резким, сухим, служебным. Не тем, которым разговаривают с бывшей одноклассницей.
Артемьева посмотрела на нее удивленно.
– Что значит «стоп»?
– Я не имею права тебя расспрашивать.
Катя с горечью усмехнулась.
– Я пришла не на допрос, а к подруге.
– Это не имеет значения, – сказала Анна.
Артемьева встала. Ремешок сумки зацепился за стул, она дернула слишком резко и стул заскрипел по полу.
– Зря я это затеяла. Не нужно было встречаться. – Артемьева накинула ремешок на плечо. – Забудь, что я тебе звонила.
Стерхова покачала головой.
– Не получится.
Катя замерла.
– Почему?
Анна подняла на нее глаза. В них не было ничего, кроме ровной, холодной определенности, которая возникает, когда решение принято.
– Потому что ты сказала: «лично я».
Лицо Артемьевой дрогнуло, плечи опустились. Она поняла, что сама открыла не ту дверь. Хотела что-то сказать, но не сказала. Развернулась и пошла к выходу.
Звякнул колокольчик, дверь за ней закрылась.
Стерхова посмотрела на кофейную чашку, потом на смятую салфетку. Сидела неподвижно, чувствуя внутренний холод, тот особенный, служебный, который появлялся, когда собеседник становился процессуальной фигурой.
Артемьева позвонила не из страха перед прошлым. Она защищала настоящее.
Это было заметно по тому, как она говорила о семье – чуть быстрее, чем нужно, будто предъявляла доказательства правильной жизни. И в этой новой, удавшейся жизни не было места для старой истории.
«Ты научилась с этим жить?» – фраза Белецкой звучала в голове не голосом, а тишиной, которая остается после сказанного.
Ирина Михайловна задала Артемьевой тот же вопрос. Но по-другому, без пощечины, с ледяным требованием.
Прошлое начинало шевелиться, всплывать на поверхность.
Стерхова могла восстановить разговор по памяти. Могла превратить его в пункт: «Артемьева фактически подтвердила наличие противоречий». Могла сделать то, что сделала бы в любом другом деле.
В любом другом.
Но не в этом.
Катя сказала не «мы». Она сказала: «лично я».
«Лично я сказала следователю правду».
Анна снова и снова возвращалась к этой фразе, как возвращаются к строке в объяснении, где одно слово меняет смысл всего текста.
«Лично я».
Значит, правда была у каждого своя. А ложь – общая.
Анна смотрела в окно на школьный забор, на ветви тополей и низкое сентябрьское небо.
Выходя из кафе, она обернулась. Официантка убирала чашку, салфетку, блюдце – все, что осталось от встречи, которая длилась меньше получаса, но многое изменила.
Ветер ударил в лицо, и Стерхова глубоко вдохнула.
Она уже знала, с какой фразы начнет завтрашний разговор с Савельевым.
Глава 7
Условный допуск
Савельев читал справку долго – не пробегал глазами по строкам, чтобы уловить суть, а вчитывался так, как читают документ, который хотят оспорить: каждое слово, каждую формулировку, каждый пункт, где Стерхова могла бы выйти за пределы фактов.
Анна сидела напротив, положив руки на колени. Смотрела в окно, где за стеклом качались мокрые ветви тополей.
Савельев дочитал последний абзац и положил справку на стол. Его ладонь прикрывала текст, как будто он еще не принял решения.
– Ты понимаешь, что написала?
Голос был ровным, без нажима. Напряжение было не в самом вопросе, а в паузе перед ним.
Стерхова промолчала. Не потому, что не знала ответа, а потому, что ответ был очевиден для них обоих.
– Осознаешь масштаб дела? – продолжил полковник. В его голосе прорезалась металлическая нота. – Это не просто отказной материал. В нем есть признаки существенной неполноты. Возможно – искажения.
– Понимаю, – сказала Стерхова. – Отдаю себе отчет.
Савельев взял карандаш с затупленным грифелем. Вычеркнул строку в середине справки.
– Замени «ложная версия» на «версия, не подтвержденная материалом».
– Заменю, – ответила она.
Полковник еще раз перечитал справку. Потом помолчал, постукивая пальцами по столу.
– Основание для дополнительной проверки есть.
Анна почувствовала, как в груди отпустило.
Савельев поднял голову и посмотрел на нее. Взгляд был тяжелым, изучающим.
– Твоих объяснений в деле нет?
– Нет, – ответила она. – Только упоминание под девичьей фамилией.
– Почему?
– Я к моменту опроса уже уехала из Москвы. Сразу после похорон.
Он кивнул. Не то чтобы одобрительно, скорее фиксируя.
– Ну, предположим, включу тебя в группу… – Полковник сделал паузу, давая понять, что это еще не решение. – Если для тебя это будет не история из собственной жизни, а противоречие в материале.
Стерхова встрепенулась.
– Постойте, Юрий Алексеевич…
Но он перебил ее, не повысив голоса.
– Ты не будешь работать по материалу одна.
Она смотрела на него, чувствуя, как внутри зарождается глухое сопротивление.
– Но это мой материал.
Савельев покачал головой.
– Нет. Это материал проверки.
Анна сжала пальцы в кулак, потом разжала.
– Это я обнаружила в нем дыру, – сказала она, уже не прося, а утверждая.
– Именно поэтому, – сказал полковник. – Формально проверку поручаю Вавилову. Тебя назначаю аналитиком при материале.
Стерхова хмуро смотрела на него.
– Что это значит?
– Ты готовишь вопросы. Вавилов их задает.
Она промолчала. Не согласилась, не возразила.
Савельев смотрел на нее с пониманием, но без сочувствия. Он не ждал от нее согласия. Ему было нужно, чтобы она работала.
– С кого предлагаешь начать?
– С Хомякова.
Юрий Алексеевич покачал головой.
