— Наверное, — как-то неопределенно произнес он. — Но по-моему, тебе понравилось другое.
— Нет, я хочу то! — тут же отозвалась Джинни. — Ты ведь подаришь мне его, правда? — тоном искусительницы спросила она, и я снова услышала звуки поцелуев.
— Конечно, Джинни. — Дыхание Джеремая сбилось, послышались шорохи снимаемой одежды. — Для тебя — что угодно!
— И в город на гуляния ты пойдешь со мной, а не с ней. Ведь правда? — хихикнула она, а потом простонала что-то нечленораздельное.
— Конечно, Джинни. Только придумай причину, которая задержит ее в академии, — сдавленно ответил он, явно находясь в процессе, так сказать, спаривания.
— Да без проблем! Мне за пропуски всегда кучу рефератов нужно делать. Скажем, что это нужно тебе. Эта дура все сделает.
— Не называй ее так, — все же решил возразить Джеремай. — Изабелла ведь для нас старается.
— Вот пусть и дальше старается, сидя в пыльной библиотеке, и на тебя даже не смотрит! — ревниво произнесла Джинни и застонала от удовольствия.
Мой жених рассмеялся и явно ускорился.
Я же и дальше стоять у приоткрытой двери уже не могла. Казалось, меня царапало изнутри нечто невыносимо колючее и ядовитое.
В детстве Джеремай был не таким. Он делился со мной булочками, защищал от местной пацанвы, которую науськивала Джинни, и, казалось, был единственным, кому я была небезразлична после гибели родителей.
Но люди меняются, а иногда, видимо, очень сильно.
Весь вечер и ночь я провела в какой-то непонятной прострации. Казалось, внутри меня что-то ломалось и сращивалось заново. Я переосмысливала все события, которые произошли в моей жизни, и осознание собственной близорукости словно замораживало внутренности.
Пережить это было нелегко, но этой ночью я решила: Изабелла, которую все знали, умерла. Я больше никогда не поставлю чьи-либо интересы выше своих. Теперь у меня есть только я, и чужой любви и одобрения мне не нужно! О чем и заявила Джеремаю, отказавшись от помолвки.
Однако всему есть предел, внутренности таки окончательно разморозились, и теперь я рыдала на груди страшного и ужасного ректора и просто физически не могла остановиться.
— Адептка, вы невыносимы, — пробормотал он раздраженно, явно не зная, что со мной делать.
Но этой фразой лишь вызвал еще больший слезоразлив. Даже Чудовище, как называли ректора за глаза адепты, охарактеризовало меня этим словом.
— Н-н-не, ик, н-н-не надо меня, ик, выносить, — судорожно пыталась я выдать фразу, которая в скором времени, видимо, станет моей коронной. — Я, ик, с-сама, ик, уйду. — И попыталась высвободиться из его объятий.
— Куда? — рявкнул он, заставив меня снова икнуть.
А потом подхватил меня на руки и куда-то понес.
Куда именно? Да какая разница?
Я обхватила Чудовище за шею и продолжила орошать его рубашку слезами, ощущая, как с этими слезами душу покидает то самое колючее и ядовитое, что терзало меня изнутри со вчерашнего вечера.
А еще внезапно в голове возникла совершенно неуместная мысль о том, что рубашка, галстук и, пожалуй, жилет ректора впервые познакомились с женскими слезами. Какая у них сегодня, оказывается, незабываемая встреча произошла!
От этих мыслей меня вдруг пробило на хи-хи, и шаги ректора почему-то значительно ускорились. [1] Рунки – твари разломов.
Глава 3. Воспоминания и планы на будущее
Честно говоря, я думала, что ректор несет меня в лекарское крыло. Туда, правда, идти далековато, можно сказать, на другой конец академии, но куда еще мог меня тащить Конрад Страйк?
Оказалось, что у него были варианты. Причем совсем рядом. Потому что уже через несколько минут я оказалась на кушетке в какой-то небольшой, уютно обставленной гостиной.
Вернее, меня попытались на нее положить, но я вцепилась в ректора, как утопающий за соломинку, и не желала отпускать того, кто в столь тяжелую минуту моей жизни дарил мне свое тепло. Причем и в обычном, физическом смысле — он был теплым, живым, настоящим, а я даже не осознавала, как важно мне сейчас было не остаться одной. И в общечеловеческом смысле тоже — не бросил же он меня там, на дороге, не обругал и не начал менторским тоном вещать, что вести себя так не подобает. А похожих обвинений в моей жизни было предостаточно. Дорогие родственнички и так называемые близкие люди умело взращивали во мне чувство вины и перекладывали ответственность за свои действия на мои хрупкие плечи.
Это я сейчас осознавала особенно ярко, как некое озарение.
Вот так я и привыкла справляться со всем одна. И пожалуй, можно было сказать всем моим «учителям» спасибо за этот навык, но прямо сейчас я была не в силах разжать пальцы и лишиться тепла, которое исходило от этого мужчины.
— Ну хорошо, — вздохнул ректор, снова подхватил меня на руки, и скоро я поняла, что меня усадили на стол. Раздался звук льющейся жидкости. — Адептка Терн, выпейте. Это успокоительное. Вам станет легче. Ну же. — И погладил меня по спине.
Я всхлипнула, повернула голову и увидела перед своим носом бокал с успокоительным. Ректор прав, нужно приходить в себя. Но как?! Казалось, сил на это у меня просто не осталось.
Все же сделав над собой усилие, я разжала руки, которыми все еще обхватывала шею Конрада Страйка, взяла стакан и поднесла к губам. Благо ректор помог мне его придержать, а то руки ходили ходуном.
Зубы несколько раз ударились о стенку стакана, но я таки смогла сделать глоток. Успокоительное обожгло горло, глаза мои расширились, но Чудовище, которого по недоразумению я считала ректором академии, наклонил стакан так, что мне пришлось в несколько глотков допить его содержимое.
Я закашлялась, ощущая, как жжет горло, и пытаясь протолкнуть в легкие воздух. Неужели ректор решил меня убить, таким незамысловатым образом отомстив за назойливость?
Однако эта мысль не успела закрепиться в моем сознании. Неприятные ощущения быстро сошли на нет, и я поняла, что истерика меня отпустила, а в груди разлилось тепло.
— Ч-что это было? — спросила я, когда смогла наконец нормально говорить.
— Успокоительное, — повторил ректор. — Между прочим, травы для него я подбирал лично.
— Угу.
Слезы все еще капали из моих глаз, но надрыв ушел, и стало легче дышать.
— Хороший у вас сбор, — прокомментировала я и высморкалась, стараясь сделать это как можно более деликатно, но вышло у меня плохо.
Н-да, теперь возвращать платок ректору будет слишком стыдно даже после стирки. Я посмотрела на зажатый в ладони кусочек ткани, подняла голову на так и продолжавшего стоять совсем рядом ректора и пообещала:
— Простите, я куплю вам новый.
— Не берите в голову, адептка, — отмахнулся он, хмуро меня разглядывая. Налил мне в стакан еще немного своего лекарства и придержал за локоть, помогая слезть со стола.
Какой ужас! Я сидела на ректорском столе, и ректор меня не убил! А может, все еще впереди?
Глава 3.2
От подобных мыслей я невольно вздрогнула и поспешила сделать из бокала большой глоток. Каким бы страшным ни был Чудовище, он на меня еще даже не нарычал, можно сказать, все было наоборот. А значит, есть надежда, что все как-нибудь обойдется.
— Садитесь, адептка. — Так и придерживая меня за локоть, ректор довел меня до кушетки.
— А может, я лучше пойду? — Я наконец в полной мере осознала, чьим все это время, так сказать, пользовалась гостеприимством, и решила это заканчивать.
Однако у самого уна[1] Страйка были другие мысли.
— Адептка Терн, садитесь, — властно произнес он, и я сама не заметила, как оказалась на кушетке. — Вот так, — кивнул ректор, подтянул поближе кресло и уселся напротив меня. — А теперь рассказывайте, что случилось.
Я открыла рот, закрыла его, снова открыла и поняла, что не знаю, с чего начать. Признаваться в том, что столько лет доверяла не тем людям и пыталась добиться их любви или хотя бы симпатии, было стыдно. Как же глупо я себя вела! Любовь ведь нельзя заслужить. Либо она есть, либо ее нет. Но когда тебе из года в год внушают, что ты кому-то что-то должна, в это волей-неволей начинаешь верить.
— Начните с самого начала, — словно прочитал мои мысли ун Страйк, и я… отпила еще немного успокоительного и неожиданно для себя начала настолько с начала, что даже сама удивилась:
— Когда мне было десять лет, мои родители погибли в пожаре. — Я запнулась и отвернулась. — Простите, ун Страйк, я…
— Нет-нет, рассказывайте, — прервал он мои метания. — Как они погибли?
— Мама была артефактором, и что-то случилось в ее лаборатории. Произошло резкое возгорание. Отец пытался ее спасти, но так вышло, что погиб вместе с ней.
Я замолчала, вспоминая время, когда пыталась смириться с утратой самых близких людей. Как раз тогда я попала в дом Берков, и жизнь стала почти невыносимой. Джинни невзлюбила меня сразу, а остальные члены семьи поражали своим безразличием. Иногда Джинни тоже переставала меня замечать, и тогда жизнь становилась терпимой. Длилось это обычно недолго, заканчивалось в самый неожиданный момент, а наказания от приемных родителей сыпались как зерно в молотильню[2].
Тогда же я начала сбегать из дома. Когда меня находили, тоже сильно наказывали, но у меня были эти дни свободы! И они стоили любых наказаний. Наверное, именно благодаря этим дням я поняла, что нужно просто пережить время в доме Берков и обязательно, как и мама, поступить в Академию Лун.
Но пожалуй, я бы все равно не выдержала и все же сбежала с какими-нибудь бродячими комедиантами — были такие мысли, — если бы однажды в соседнем доме не появились новые жильцы.
Джеремай… он многое изменил в моей жизни. Когда он был рядом, Джинни начинала вести себя более прилично и соседские мальчишки переставали ко мне цепляться. А перед самым поступлением в академию Джеремай внезапно сделал мне предложение, и я искренне радовалась этому и думала, что все плохое осталось позади.
Как же я ошибалась… Мотивы Джеремая были совсем иными. Он никогда меня не любил и не хотел сделать счастливой. Он лишь хотел иметь при себе послушную девочку, которая будет учиться за него и его обожаемую Джинни, корпеть над учебниками, пока он будет развлекаться на полную катушку, и молча терпеть унижения.
Я подняла глаза на ректора и поняла, что молчание затянулось.
— Я поступила в академию вместе со своим женихом и сводной сестрой, — наконец произнесла я, опуская никому не нужные подробности. — А вчера узнала, что все три года нашей учебы они за моей спиной встречались. Я же в это время, как самая настоящая дура, сидела в библиотеке и писала за них курсовые, рефераты и домашние работы. Все. — Я посмотрела на свои сомкнутые в замок руки. — Мир не рухнул на голову, жизнь не закончилась, просто одна глупая девушка поняла, что многие годы жила иллюзиями. — Сказав это, я осознала, как глупо сейчас выгляжу, и мне снова стало стыдно. Я залпом допила остатки успокоительного и, пряча глаза, поднялась, чуть покачнувшись при этом. — Простите, что потратила ваше время. Я, пожалуй, пойду.
— Сядьте, адептка Терн, — мрачно произнес ректор, и от его тона коленки у меня подкосились сами собой.
Я бухнулась обратно на кушетку и уставилась на Чудовище широко раскрытыми глазами, не зная, чего ожидать от него дальше.
— Вы правы, мир никому на голову не рухнул, — тем временем продолжал он сверлить меня взглядом. — Но это не отменяет того факта, что вы пережили предательство. Вы доверились не тому человеку. К сожалению, такое случается. — А потом ректор задал вопрос, который напрочь выбил меня из колеи: — Но что вы собираетесь делать дальше?
[1] Ун – обращение к мужчине; уна – обращение к женщине; унса – обращение к незамужней девушке.[2] Сыпаться как зерно в молотильню – фразеологизм, который означает появляться, доставаться или происходить в очень большом, неисчерпаемом количестве.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/book/katerina-cvik/nevynosimaia-akademiia-lun-74418374/?lfrom=174836202&ffile=1) на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
