Вернее, меня попытались на нее положить, но я вцепилась в ректора, как утопающий за соломинку, и не желала отпускать того, кто в столь тяжелую минуту моей жизни дарил мне свое тепло. Причем и в обычном, физическом смысле — он был теплым, живым, настоящим, а я даже не осознавала, как важно мне сейчас было не остаться одной. И в общечеловеческом смысле тоже — не бросил же он меня там, на дороге, не обругал и не начал менторским тоном вещать, что вести себя так не подобает. А похожих обвинений в моей жизни было предостаточно. Дорогие родственнички и так называемые близкие люди умело взращивали во мне чувство вины и перекладывали ответственность за свои действия на мои хрупкие плечи.
Это я сейчас осознавала особенно ярко, как некое озарение.
Вот так я и привыкла справляться со всем одна. И пожалуй, можно было сказать всем моим «учителям» спасибо за этот навык, но прямо сейчас я была не в силах разжать пальцы и лишиться тепла, которое исходило от этого мужчины.
— Ну хорошо, — вздохнул ректор, снова подхватил меня на руки, и скоро я поняла, что меня усадили на стол. Раздался звук льющейся жидкости. — Адептка Терн, выпейте. Это успокоительное. Вам станет легче. Ну же. — И погладил меня по спине.
Я всхлипнула, повернула голову и увидела перед своим носом бокал с успокоительным. Ректор прав, нужно приходить в себя. Но как?! Казалось, сил на это у меня просто не осталось.
Все же сделав над собой усилие, я разжала руки, которыми все еще обхватывала шею Конрада Страйка, взяла стакан и поднесла к губам. Благо ректор помог мне его придержать, а то руки ходили ходуном.
Зубы несколько раз ударились о стенку стакана, но я таки смогла сделать глоток. Успокоительное обожгло горло, глаза мои расширились, но Чудовище, которого по недоразумению я считала ректором академии, наклонил стакан так, что мне пришлось в несколько глотков допить его содержимое.
Я закашлялась, ощущая, как жжет горло, и пытаясь протолкнуть в легкие воздух. Неужели ректор решил меня убить, таким незамысловатым образом отомстив за назойливость?
Однако эта мысль не успела закрепиться в моем сознании. Неприятные ощущения быстро сошли на нет, и я поняла, что истерика меня отпустила, а в груди разлилось тепло.
— Ч-что это было? — спросила я, когда смогла наконец нормально говорить.
— Успокоительное, — повторил ректор. — Между прочим, травы для него я подбирал лично.
— Угу.
Слезы все еще капали из моих глаз, но надрыв ушел, и стало легче дышать.
— Хороший у вас сбор, — прокомментировала я и высморкалась, стараясь сделать это как можно более деликатно, но вышло у меня плохо.
Н-да, теперь возвращать платок ректору будет слишком стыдно даже после стирки. Я посмотрела на зажатый в ладони кусочек ткани, подняла голову на так и продолжавшего стоять совсем рядом ректора и пообещала:
— Простите, я куплю вам новый.
— Не берите в голову, адептка, — отмахнулся он, хмуро меня разглядывая. Налил мне в стакан еще немного своего лекарства и придержал за локоть, помогая слезть со стола.
Какой ужас! Я сидела на ректорском столе, и ректор меня не убил! А может, все еще впереди?
Глава 3.2
От подобных мыслей я невольно вздрогнула и поспешила сделать из бокала большой глоток. Каким бы страшным ни был Чудовище, он на меня еще даже не нарычал, можно сказать, все было наоборот. А значит, есть надежда, что все как-нибудь обойдется.
— Садитесь, адептка. — Так и придерживая меня за локоть, ректор довел меня до кушетки.
— А может, я лучше пойду? — Я наконец в полной мере осознала, чьим все это время, так сказать, пользовалась гостеприимством, и решила это заканчивать.
Однако у самого уна[1] Страйка были другие мысли.
— Адептка Терн, садитесь, — властно произнес он, и я сама не заметила, как оказалась на кушетке. — Вот так, — кивнул ректор, подтянул поближе кресло и уселся напротив меня. — А теперь рассказывайте, что случилось.
Я открыла рот, закрыла его, снова открыла и поняла, что не знаю, с чего начать. Признаваться в том, что столько лет доверяла не тем людям и пыталась добиться их любви или хотя бы симпатии, было стыдно. Как же глупо я себя вела! Любовь ведь нельзя заслужить. Либо она есть, либо ее нет. Но когда тебе из года в год внушают, что ты кому-то что-то должна, в это волей-неволей начинаешь верить.
— Начните с самого начала, — словно прочитал мои мысли ун Страйк, и я… отпила еще немного успокоительного и неожиданно для себя начала настолько с начала, что даже сама удивилась:
— Когда мне было десять лет, мои родители погибли в пожаре. — Я запнулась и отвернулась. — Простите, ун Страйк, я…
— Нет-нет, рассказывайте, — прервал он мои метания. — Как они погибли?
— Мама была артефактором, и что-то случилось в ее лаборатории. Произошло резкое возгорание. Отец пытался ее спасти, но так вышло, что погиб вместе с ней.
Я замолчала, вспоминая время, когда пыталась смириться с утратой самых близких людей. Как раз тогда я попала в дом Берков, и жизнь стала почти невыносимой. Джинни невзлюбила меня сразу, а остальные члены семьи поражали своим безразличием. Иногда Джинни тоже переставала меня замечать, и тогда жизнь становилась терпимой. Длилось это обычно недолго, заканчивалось в самый неожиданный момент, а наказания от приемных родителей сыпались как зерно в молотильню[2].
Тогда же я начала сбегать из дома. Когда меня находили, тоже сильно наказывали, но у меня были эти дни свободы! И они стоили любых наказаний. Наверное, именно благодаря этим дням я поняла, что нужно просто пережить время в доме Берков и обязательно, как и мама, поступить в Академию Лун.
Но пожалуй, я бы все равно не выдержала и все же сбежала с какими-нибудь бродячими комедиантами — были такие мысли, — если бы однажды в соседнем доме не появились новые жильцы.
Джеремай… он многое изменил в моей жизни. Когда он был рядом, Джинни начинала вести себя более прилично и соседские мальчишки переставали ко мне цепляться. А перед самым поступлением в академию Джеремай внезапно сделал мне предложение, и я искренне радовалась этому и думала, что все плохое осталось позади.
Как же я ошибалась… Мотивы Джеремая были совсем иными. Он никогда меня не любил и не хотел сделать счастливой. Он лишь хотел иметь при себе послушную девочку, которая будет учиться за него и его обожаемую Джинни, корпеть над учебниками, пока он будет развлекаться на полную катушку, и молча терпеть унижения.
Я подняла глаза на ректора и поняла, что молчание затянулось.
— Я поступила в академию вместе со своим женихом и сводной сестрой, — наконец произнесла я, опуская никому не нужные подробности. — А вчера узнала, что все три года нашей учебы они за моей спиной встречались. Я же в это время, как самая настоящая дура, сидела в библиотеке и писала за них курсовые, рефераты и домашние работы. Все. — Я посмотрела на свои сомкнутые в замок руки. — Мир не рухнул на голову, жизнь не закончилась, просто одна глупая девушка поняла, что многие годы жила иллюзиями. — Сказав это, я осознала, как глупо сейчас выгляжу, и мне снова стало стыдно. Я залпом допила остатки успокоительного и, пряча глаза, поднялась, чуть покачнувшись при этом. — Простите, что потратила ваше время. Я, пожалуй, пойду.
— Сядьте, адептка Терн, — мрачно произнес ректор, и от его тона коленки у меня подкосились сами собой.
Я бухнулась обратно на кушетку и уставилась на Чудовище широко раскрытыми глазами, не зная, чего ожидать от него дальше.
— Вы правы, мир никому на голову не рухнул, — тем временем продолжал он сверлить меня взглядом. — Но это не отменяет того факта, что вы пережили предательство. Вы доверились не тому человеку. К сожалению, такое случается. — А потом ректор задал вопрос, который напрочь выбил меня из колеи: — Но что вы собираетесь делать дальше?
[1] Ун – обращение к мужчине; уна – обращение к женщине; унса – обращение к незамужней девушке.[2] Сыпаться как зерно в молотильню – фразеологизм, который означает появляться, доставаться или происходить в очень большом, неисчерпаемом количестве.
Глава 3.3
Не знаю, какой ответ хотел услышать ректор, но я вдруг осознала, что мне придется вернуться в комнату, которую я делила с Джинни, и мне стало плохо. Сегодня ночью я так глубоко была погружена в себя, что даже не заметила, ночевала ли она в женском общежитии вообще, но сегодня… Она ведь мне жизни теперь не даст!
К тому же мы с Джинни учимся в одной группе, и теперь ее скверный характер ничто не будет сдерживать. Всего же на нашем курсе две группы артефакторов, и во второй учится Джеремай. Переводиться — не вариант. И это только то, что касается моего, так сказать, душевного здравия. А сколько еще подводных камней меня ждет… В общем, куда ни посмотри — всюду топкое болото.
— Ун Страйк, а вы можете перевести меня в другую академию? — с надеждой посмотрела я ему в глаза.
— Нет, — сказал, будто пригвоздил, он. От его тона я даже вздрогнула. Отчего-то не ожидала, что ответ будет таким враждебным. Но следующие его слова заставили меня устыдиться: — Унса Терн, вы столько времени тратили на людей, которые этого не застуживали, столько усилий прилагали, чтобы не видеть насмешливых взглядов ваших однокурсников. И теперь, когда прозрели, хотите сбежать, как поджавшая хвост собачонка?
— Я вовсе не это имела в виду! — возразила я, не желая выглядеть в глазах ректора именно так, а потом… Потом я с горечью осознала, что и он начал меня осуждать и перешел к упрекам. Вздернула подбородок и спросила: — Что вы вообще знаете? Как можете говорить, что я трусиха, если не пережили того же? — Я сжала руки в кулаки, ощущая, как, несмотря на изрядное количество выпитого успокоительного, меня снова начинает потряхивать.
— А кто вам сказал, что не пережил? — ответил он, сверля меня мрачным взглядом. На мгновение я опешила от такого откровения, но ректор продолжил свою обличительную речь: — Что, адептка Терн, испугались вдруг насмешливых и осуждающих взглядов и шепотков? Может, из-за этих подлецов еще и из академии уйти вздумаете?
— А если и так. Вам какое до этого дело?! Как вы смеете меня осуждать?!
От переизбытка эмоций я подскочила с кушетки, выпрямившись, как перетянутая струна. Вот-вот и со звоном порвусь.
Ректор тоже сидеть не стал и встал, нависая надо мной грозовой тучей. Но меня уже несло. Наверное, в других условиях и при других обстоятельствах я бы, как обычно, промолчала и просто ушла. Но сейчас противоречивый клубок чувств и эмоций рвал меня изнутри, заставляя изливать на это Чудовище правду, которая никогда раньше никому не была нужна. Сейчас тоже вряд ли что-то изменилось, но остановиться я уже не могла.
— Вы тут рассуждаете об унижении и каких-то там взглядах. Да плевать мне них! С этим я бы как-нибудь справилась! Да, не сказать, что легко, но справилась. Не впервой! Но как мне теперь выживать в академии?! Причем в совершенно приземленном смысле? Как?! Если я делю комнату со сводной сестрой, которая не постесняется испортить мне одежду и учебники?! В первый раз, что ли? И ко всем моим проблемам прибавится еще и долг перед академией!
От осознания этой перспективы я не выдержала и стукнула Чудовище кулаком в грудь. Не сильно, но так, чтобы до его холодной персоны в полной мере дошел смысл этого аргумента. Кажется, он подобного не ожидал и даже отступил на шаг. Но от меня так просто не сбежишь! Если уж я собралась вещать правду-матку, то он меня выслушает!
— А как, к примеру, мне обновить грифели и тетради, если родители пересылают наше общее содержание на ее счет и она сама решает, сколько же выделить «любимой» сестричке в этом месяце?
Я шагнула за ним следом и снова стукнула его кулаком в грудь.
— И я даже не говорю о банных принадлежностях, которые так или иначе нужны каждой девушке. — Еще один удар. — Искать работу в городе? Под конец учебного года?! — Удар. — И ладно учеба. Тут я как-нибудь справлюсь. Но сейчас подходящих рабочих мест там просто нет! — Снова удар. — Скажите, ун Страйк, как с такими раскладами мне доучиться в вашей академии хотя бы до конца года?! Как?! — Удар, удар, удар, вкладываемых в которые сил я уже не сдерживала.
Глава 3.4
А потом я ощутила, как Чудовище обхватил меня за плечи и прижал к своей груди. Сильно, решительно, не вырваться. И произнес:
— Тихо, Изабелла, тихо. Все будет хорошо. Успокойся.
Я снова ощутила то самое тепло — простое, человеческое, дернулась, не желая опять кому-либо доверяться, но не выдержала и разрыдалась, вцепившись в лацканы его пиджака.
Не знаю, сколько я так плакала, но в какой-то момент перед носом возник еще один платок — у ректора они что, в каждом кармане лежат? — и я с благодарностью его приняла, понимая, что и этот отдавать обратно будет стыдно. Придется покупать ректору новые. А то мало ли, ему еще одна истеричная адептка попадется, а платки все, закончились на мне.
Почему-то от этих мыслей стало еще горше. Как я не завыла в голос — не знаю. Наверное, остаться в памяти такого человечного Чудовища истеричкой для меня еще было приемлемо, а вот на всю голову припадочной — уже нет. Хотя в чем разница?
Над головой прозвучал тяжелый вздох, и ректор попытался снова усадить меня на кушетку.
— Адептка Терн, отпустите меня ненадолго. Я налью вам успокоительного.
— Ненадолго? — зачем-то уточнила я, поняла наконец, какую глупость сморозила, и разжала пальцы. — Простите.
— Ничего страшного, моему костюму уже ничто не повредит, — пробормотал ректор, наливая мне очередную порцию успокоительного.
Я посмотрела на количество жидкости в бокале и поняла, что плеснули мне от души.
— Вот, пейте, адептка. — Он сунул мне в руки стакан. — Вам это сейчас нужно. И мне, похоже, тоже не помешает. — И налил немного уже себе.
Я отпила приличный глоток, зажмурилась, пережидая очередную огненную волну, промчавшуюся по пищеводу. В голове зашумело. А потом я вдруг осознала, что ректор знает, как меня зовут!
— Ун Страйк, а откуда вы знаете мое имя? — И рвано втянула носом воздух, все еще борясь с остатками истерики.
— Унса Терн, я знаю имена всех талантливых адептов своей академии, — отчего-то с укором произнес он, и я потупилась.
Снова выпила успокоительного и осознала, что мои веки сильно потяжелели и приходилось прилагать усилия, чтобы держать глаза открытыми.
— А я, по-вашему, тал… талан… талантливая?
Отчего-то последнее слово удалось произнести только с третьей попытки.
— Очень, адептка Терн. — Внезапно на лице Чудовища появилась легкая улыбка, которая так сильно преобразила его, что смысл его слов от меня ускользнул, зато до меня вдруг дошло, что наш ректор совсем не стар, а даже наоборот! Вернее…
Что вернее — я так и не додумала, мысли сильно путались, но это, правда, не помешало мне сказать:
— Ун Страйк, вам очень идет улыбка. Улыбайтесь, и адепты к вам того... — Я увидела маленькую подушечку, которая лежала рядом, в уголке кушетки, — потянутся. Да. — И потянулась к ней, решив, что всего на минуточку на нее прилягу. Вернее, на секундочку. Ма-а-аленькую такую секундочку.
— Я вас понял, Изабелла, я постараюсь, — кажется, уже послышалось мне, потому что успокоительное так хорошо меня успокоило, что снова открыла глаза я уже только утром. Ощутила, как раскалывается голова, и подумала, что лучше бы оно меня сразу и упокоило.
А когда до меня дошло, где именно я проснулась…
Глава 4. Слона не заметить сложно, но можно…
И все же вопрос, где я проснулась, был хоть и открытым, потому что вчера я так и не поняла, куда же принес меня ректор, но не самым актуальным. Поскольку стоило мне разлепить глаза и осознать себя в этой реальности, как я поняла, что жутко хочу пить и… в туалет. На фоне последнего как-то даже отошла на второй план головная боль, которая вцепилась мне в виски мертвой хваткой, стоило мне сесть и утвердиться в вертикальном положении.
— Такое впечатление, что меня ночью рунки жевали, — пробормотала я хрипло, мысленно зарекаясь еще хоть раз брать в рот ректорское успокоительное.
Встала и пошатываясь отправилась к двери, которую приметила еще вчера. По дороге увидела на небольшом столике вазу с цветами и осознала, что мне вода нужнее, чем им. Даже потянулась к тонким стеблям, но заметила, что рядом кто-то сердобольный поставил графин с водой.
Это же в каком я состоянии, если не увидела его сразу? Стакан я, к слову, заметила уже после того, как напилась воды, и решила, что сегодня разрешаю себе быть немножко — ладно, множко — невнимательной.
Нужно же иногда разрешать себе быть неидеальной. Тем более что впереди меня ждет отчисление и прочие радости самостоятельной жизни. Потому что домой к приемным родителям я не вернусь. Да проще сразу отправиться в разлом к рункам!
До официального совершеннолетия, когда мне исполнится двадцать один, осталось подождать всего год, и тогда можно будет даже не прятаться.
Я наконец добралась до увиденной двери и убедилась, что это и в самом деле ванная комната.
— Еще бы душ принять… — задумчиво произнесла я после того, как удовлетворила самые насущные потребности. — А почему бы и не да?
На занятия я все равно уже опоздала, если вообще на них когда-нибудь еще пойду.
Подумала, что после вчерашнего ректор вполне может исключить меня и сам. Даже писать заявление не понадобится. Я ему столько всего наговорила в накатившем на меня угаре, что не удивлюсь подобному развитию событий. Еще ведь и костюм слезами и не только слезами залила.
Стыдно…
Посмотрела на себя в зеркало и резюмировала:
— Н-да… красотка. Пожалуй, душ я все-таки приму. Вряд ли из-за этого ректор обидится на меня еще сильнее.
Глава 4.2
Я оглядела оснащенную по последнему артефакторскому слову ванную комнату, нашла в шкафчике полотенце, и сомнения отступили окончательно.
Разобраться бы только с новомодным душем, который ректор здесь установил. Но я же учусь на факультете Синей Луны и уж что-что, а активировать подобный артефакт смогу. Даже в том немного неадекватном состоянии, в котором я сейчас находилась.
Раздевшись, вошла в зону активации артефакта.
— Ай! — воскликнула я, когда на меня хлынула горячая вода. — О-о-ой! — Она изменилась на холодную. — А-а-а, — вырвался у меня облегченный стон, когда вода стала комфортной температуры.
Прикрыла глаза и подставила лицо льющимся струям, помассировала виски и ощутила, как головная боль наконец отступила. Хорошо…
Из-за шума воды я не сразу поняла, что слышу какие-то посторонние звуки, однако, открыв глаза и оглядевшись, ничего и никого необычного не увидела. Зато осознала, что не помню, закрывала ли за собой щеколду двери.
Пригляделась. Ну кто бы сомневался, что нет? Исправила это недоразумение и продолжила мыться, удивляясь ассортименту шампуней на полке.
