— Я случайно увидел, когда мальчишек к тебе принес.
— Зачем тебе знать, что со мной случилось? Я тебе чужая.
— Не люблю, когда хороших людей обижают, — подталкиваю чашку к Машиным губам. — Пей, грейся.
— Ты кажешься хорошим, — она делает глоток, потом еще один, — но все сначала хорошие, а потом…
— Расскажи, станет легче.
— Мне кажется, легче не станет никогда, — она шумно вздыхает. — Мы с Борисом в аварию попали, когда я была на пятом месяце беременности. Он вырулил, увел опасность от себя, и удар пришелся на пассажирское сиденье, где была я.
Мое сердце сначала замирает. Перед глазами вдруг мелькают образы, словно стоп-кадры из киноленты. Так ярко представляю Машу с животиком в просторном платье. Почему-то желтом, и на улице лето. Она улыбается, кружится, смеется. Уверен, она очень хотела малыша.
— Борис был зол, ругался по телефону с клиентом, а потом вылетел этот парень на мотоцикле. И как-то все закружилось, — Маша с грустью смотрит в кружку. — А ты знал, что это инстинктивно происходит, ну, когда водитель отводит удар от себя? Он не виноват. Никто не виноват…
— Он отвлекся на телефон и угробил вашего ребенка — и не виноват? — внутри начинает клокотать. Узнай я раньше, на клочки бы эту тварь порвал.
— У Бориса хендс-фри, он не брал телефон в руки, — она отстраненно пожимает плечами. — Я потом долго в больнице лежала. Он приходил ко мне, Катя тоже навещала. Мы дружили с ней очень, еще со школы.
Кажется, я не хочу этого слышать, но уже понимаю, куда Маша ведет. Борис говорил про Катю, что та беременна.
Твою мать, какая же он скотина! Они оба!
— Просто так вышло. Они вдвоем ухаживали за мной после аварии и сблизились, — ее голос дрожит.
Забираю у Маши кружку, которая ходит ходуном в ее руках, расплескивая чай, ставлю ее на пол. Вжимаю Машино дрожащее тело в свое. Просто сгребаю и сажаю себе на колени.
Сколько всего пережила эта маленькая хрупкая женщина, да еще разом. Возникает острое желание защитить ее. Стать между Машей и этой парочкой моральных уродов.
Глажу Машу по мягким волосам, пока она тихо рыдает у меня на плече. Не представляю, что бы стало со мной, потеряй я одного из своих мальчиков. А тут и потеря, и предательство. Двойное к тому же.
До кучи этот скот еще решил и жилье у Маши отобрать.
— Я тебе помогу, — обещаю уверенно. Уже прикидываю, к какому адвокату лучше обращаться по поводу имущественных вопросов.
— Не надо. Я все сама, не нужна мне больше ничья помощь, — Маша отстраняется. Сбегает с моих колен обратно на диван. В самый уголок забивается, еще в пледом укутывается.
Ей очень тяжело снова открыться и поверить. И я понимаю, что сделаю это! Я ей помогу. Не потому, что она понравилась мне как женщина, а просто по-человечески. Я хочу, чтобы она начала жить с чистого листа. А для этого нужно научиться снова доверять людям.
Маша очень хороший человек, светлый. Мои дети тянутся к ней с самой первой встречи.
— Все равно помогу! — упрямо настаиваю.
— Квартира общая. Борис оставил мне ее после развода, как настоящий мужчина. Так он сказал. А теперь передумал, — она вяло пожимает плечами, — надоело, наверное, быть настоящим мужчиной. Да и ребенок у них с Катей будет. Дорого им на съемной.
— Маша! Да ты что! — я аж подрываюсь. Начинаю ходить перед ней туда и обратно. Сердобольная она, видишь ли! Ее растоптали, а теперь еще и из квартиры хотят выкинуть. А она входит в их положение. Ребенок же у них будет.
Твою мать! Да я только ради собственного удовольствия этого Бориса поставлю на место!
— Я устала, — она закрывает лицо ладонями, — очень.
— Все устают, — отвечаю машинально, — я тоже. Не сплю ни днем ни ночью, я скоро вздернусь, наверное. Маша! Ты такое пережила, тебе за здоровьем следить надо. Жить спокойно. А ты ночные смены берешь? Зачем?
Она горько всхлипывает в плед:
— Ребенка хочу! На ЭКО собираю. Я сама больше не смогу!
— Бл?#@! — в голове мат на мате.
Еще ни разу мне не хотелось рвать на себе волосы из-за проблем другого человека. Из-за своих да, я так-то все круги ада прошел с близнецами. И вот встретил того, кому досталось не меньше от этой жизни.
— А-а-а-а-а! — сирена на балконе начинает реветь аж в два голоса. Проснулись пацаны. Требуют внимания.
И отлично, будет кому Машу отвлечь немного.
— Я сейчас вернусь, — забираю детей с балкона. Достаю из комбинезонов, ограничивающих их движения. Мальчишки смотрят на меня с возмущением, машут всеми конечностями. Макар пытается дотянуться до моего носа с четким намерением хорошенько его покрутить.
— Ма! Ма! — скандируют требовательно.
Ну все, поняли дети, что такое нежные женские ручки — не няньки, а обычной нормальной женщины. Ласку почувствовали. И как я теперь буду их отучать?
Маша своего ребенка хочет. Родного! Двое чужих, которые к тому же идут с нагрузкой в лице целого взрослого мужика со скверным характером, ей будут неинтересны.
Конечно, она со своей доброй душой помогает мне немного. Но мечтает о другом — о родном ребеночке. А мы с близнецами проблемные, нас вообще никто не потянет.
Пытаясь уберечь свой нос от посягательств, выношу детей в гостиную. Опускаю на пол.
Завидев Машу, близнецы издают радостный боевой клич и ползут на скорость. Макар оказывается быстрее. Он кряхтит, пыхтит, но упрямо поднимается на нетвердых ножках и тянет к ней ручки. Улыбка у него такая, что у меня в груди печет. У Марата тактика другая. Он плюхается на пол, не дойдя метра, и обиженно хнычет, протягивая к Маше ручки.
Вот где мне им маму достать, которая полюбит и примет чужих?
Своей-то они оказались не нужны…
Глава 07
От такого количества детской любви может разорваться сердце. Улыбки и эмоции мальчиков искренние. Они так тянут ручки ко мне, что снова хочется плакать. Но на этот раз от радости.
Какое же это счастье!
Сползаю на пол, напрочь позабыв о встрече с бывшим мужем. Не хочу думать об этом мерзавце в такой светлый для меня момент.
Дети!
Близнецы!
Малыши…
Собираю обоих у себя на коленях на ковре и разрешаю делать что хотят. Мальчики наперебой скандируют «ма», обнимают меня за шею, за волосы тянут. Тут тебе и щипки легкой обиды за то, что где-то пропадала вместо того, чтобы о них заботиться, и удушающие объятия, от которых воздух в легких заканчивается.
Мне нравится все!
Это не боль.
Я слишком хорошо знаю, что такое боль на самом деле.
Сколько же я рыдала одна в палате ночами, когда поняла, что моего малыша больше со мной нет. Живот был плоским и сдувшимся. Внутри все ныло от потери. Душу словно разорвало в клочья.
Его забрал у меня боженька на небеса. Знаю, он забирает лучших. Я столько молилась за своего мальчика, рассказывала, как по нему скучаю.
Я и сейчас скучаю, но в объятьях этих двух сладких мальчишек чуть меньше.
Во мне столько скопилось нерастраченной любви, что хочется всю ее отдать им. Перед своим сынишкой даже немного стыдно, что ему не достанется, ведь мы не встретимся никогда. Но не могу я больше оставаться в скорлупке, в которой спряталась.
Я ведь до аварии в роддоме работала, за новорожденными присматривала. Мне нравилось. А вот после аварии больше в здание роддома войти не смогла. Будто черта была проведена между мной и этим местом.
Не могла я, не справилась. Упустила свое счастье.
Теперь вот помогаю сложным больным после операций. И это тоже хорошо, профессия нужная. Но иногда я очень скучаю по малышам.
— Я могу спросить, что с их мамой? — робко поднимаю взгляд на Марка. Он плюхнулся на диван и растекся по нему. Устал, бедный. Зубки близнецов его замучили.
— Давай мои проблемы оставим мне, — тяжело вздыхает. — У тебя своих полно, лучше с ними разберемся. А потом, если тебе будет все еще интересно, я расскажу.
Тяжелая для Марка эта тема. Он пытается делать вид, что ему безразлично, но тело вон как напряглось, аж мышцы бугрятся.
Мужчина. Настоящий. Стойкий.
Жаль, что в моей жизни мне попался не такой.
— Ма, ма, ма, — Макар перетягивает внимание на себя, — ням-ням!
— Ням-ням! Ням-ням! — повторяет за братом Марат.
— Я за едой не сходил, черт! — Марк закрывает лицо ладонями. Растирает его, — Обычно я хожу, когда няня присматривает за близнецами.
— Она правда сбежала? — дергаю бровью. Очень мне интересно.
— Да, — Марк мрачен, — но толку от нее было мало. Нянчиться ей было интереснее со мной, чем с детьми. И когда стало ясно, что меня этот расклад не интересует, она к нам больше не пришла. Прислала прощальное смс, что мои дети слишком сложные. И вообще для них нужны две отдельных няни. Две! — мужчина стискивает зубы. — А я и так не люблю чужих людей дома! Маш… правда нужно две?
— Не думаю. Ну что, парни, идем готовить кушать? Посмотрим, что там у вас в холодильнике есть. А может, кашку хотите? Кукурузную? Рисовую?
Поднимаюсь на ноги, близнецы за мной. Схватили за пальцы и, балансируя неуверенно на ножках, идут рядом.
— Магия какая-то, они ходят! Блин! — хмыкает Марк. — А со мной слабо было?
Тихонько улыбаюсь сама себе. Согласна с ним, все победы своих детей хочется себе присваивать, а не чужим людям отдавать. Тем более случайным.
Но раз уж я тут, то Марку придется смириться со многим. Я ведь не профессиональная няня, дистанцию держать не умею. Я этих сладких пирожков хочу затискать и зацеловать. Баловать их буду своим вниманием.
— Маш, ты не спала совсем, — Марк увязывается за нами, — может, иди поспи, а я сам?
— Сходи за продуктами и отдохни. Я пока не хочу,—- осматриваюсь в просторной кухне. Чем бы занять детей, пока я готовить буду?
— Я быстро, — он проводит ладонью по волосам. Заросший, небритый. — Уверена, что хочешь остаться с ними наедине?
Я всегда думала, что он злой, а Марк просто уставший.
— Да, — достаю из нижних ящиков металлическую посуду и отдаю мальчикам. Это лучше любых игрушек. Их глаза загораются огнем при виде дуршлага, который они тут же принимаются делить. — Кыш, Марк. Не видишь, у них тут очень серьезное занятие нашлось.
Рядом с плитой вижу коробки с кашами, быстренько их пересматриваю. Марк еще некоторое время стоит в проходе, наблюдая за мной и малышами, а потом идет одеваться.
И мы остаемся одни с близнецами. Мою руки, отругав себя за то, что не сделала этого раньше. Ставлю вариться кашу и опускаюсь на теплый пол вместе с мальчиками, чтобы погреметь посудой. Голова совершенно свободна от посторонних мыслей. Меня трогают, обнимают, делят.
Последнее очень забавно наблюдать. Я смеюсь и мирю близнецов, обнимаю их разом и отдельности. Целую сладкие макушки. Вдыхаю запах детства.
Марк возвращается быстро, кажется, я даже не заметила его отсутствия.
— Мы покушали кашу и перетертую куриную грудку с брокколи, — отчитываюсь ему, — тебе тоже оставили. Ты большой мальчик, я перетирать твои порцию на блендере не стала.
— Спасибо, — его голос звучит хрипловато.
— Поешь и поспи пару часов, — вытираю руки полотенцем. Потом достаю мальчиков из их стульчиков для кормления. Чистых, кстати. Мою еду они не выплюнули, наоборот, подчистую съели.
— Маш, кажется, у меня галлюцинации начались от недосыпа. Или ты фея-крестная из сказки.
—- Мне больше нравится второе. Тебе бы побриться и постричься. Еще немного, и станешь похож на портреты классиков русской литературы из кабинета русского языка.
Марк озадаченно чешет щеку, соглашается. Пока я раскладываю продукты, которых он накупил на целую роту солдат, мужчина завтракает. Ему я еще омлет из трех яиц сделала, чтобы сил было побольше.
Какая-то идеальная картина упущенного счастья получается. У меня вот так могло быть по-настоящему. Только не сложилось.
А вот у Бориса все получилось. Да и пусть — бог ему судья. А у меня сил нет ненавидеть и думать о нем. У меня вот нечаянное счастье. Надо каждой минутой наслаждаться и запоминать.
После еды дети играют немного, а потом снова клюют носиками. У них время очередного сна настало. Мажу им зубки гелем и отпускаю в просторный детский манеж с матрасиком. В отдельные кроватки они ложиться отказались наотрез.
Пою им колыбельную, которую в детстве от мамы слышала, и засыпаю рядом на софе.
Просыпаюсь ближе к вечеру. Детей в манеже нет, дверь в детскую плотно прикрыта.
Троица мужчин находится в кухне. Марк чисто выбритый и свеженький что-то готовит у плиты. Дети ползают на полу, гремя мисками.
— Проснулась? — мужчина открыто улыбается.
— Да, — смущенно сажусь рядом, — я даже не заметила, как ты их забрал.
— У тебя хороший сон, — Марк ставит передо мной чашку дымящегося кофе. Близнецы уже пошли в атаку, облепили меня и лезут на руки. Они с сухарями в руках, чтобы чесать десны. — Тебе нужно перестать работать по ночам, — он хмурится.
— Не могу.
