Рафаэль откинулся на спинку стула, его глаза не отрывались от меня, изучая меня, как если бы я была головоломкой, которую он собирался разгадать.
— Потому что мне нужна ты, — сказал он, и его слова прозвучали как приговор. — Твоя семья, твоё имя, твой долг. Это не просто договор, Аделайн. Это расплата. Твои родители очень много задолжали моему клану.
Я чувствовала, как земля уходит из-под ног. Что-то в его словах, в его голосе заставляло меня замереть. Он не предлагал — он утверждал. Он не спрашивал — он приказывал. Он привык к власти, и это отражалось в каждом его движении, в каждом слове.
— Я не выйду за тебя, — прошипела я, чувствуя, как голос дрожит. — И ничего не заставит меня это сделать. Хочешь вернуть долг — я верну его по частям.
Рафаэль поставил бокал и поднялся. Обойдя стол, он остановился у моего кресла и наклонился так близко, что я почувствовала его дыхание. Зелень его глаз потемнела; улыбка исчезла.
— Рассрочки не будет, — тихо ответил он, сдерживая раздражение. — Я могу ждать деньги. Ты не можешь бесконечно ждать решения. Либо брак и списание долга, либо взыскание. Завтра адвокат принесёт бумаги.
Я стиснула вилку. Его спокойствие пугало сильнее угроз: он заранее приготовил оба исхода и был уверен, какой я выберу.
Я хотела закричать, возразить, но его слова обрушились на меня, как ледяная вода, парализуя. Он не оставлял мне выбора. Я увидела в его глазах такую уверенность, такую безоговорочную решимость, что мне стало страшно.
— Зачем тебе жена, которую вынудили выйти за тебя? — сказала я, голос был почти шёпотом. — Ты пожалеешь об этом браке.
Его улыбка стала шире, но в ней не было тепла. Он вернулся к своему месту и откинулся на спинку стула, наблюдая за мной, как за увлекательным спектаклем.
— Мне не нужна твоя любовь, Аделайн, — ответил он, и его взгляд стал откровенным, почти оскорбительным. — Не рассчитывай, что этот брак останется только на бумаге.
Глава 4
Рафаэль
Позднее той же ночью я стоял перед стаей, неподвижный, словно черная скала посреди мрака. Тяжелый взгляд скользил по лицам волков, один за другим. В глазах не было ни малейшего проблеска сострадания, ни даже намека на то, что передо мной — моя собственная кровь, моя стая. Я смотрел на них безразлично, оценивающе, будто решал, кто из них сегодня умрёт, а кто останется жить. Мрак, окутавший лес, только подчёркивал холодную жестокость, застывшую в моих чертах. Я не был просто альфой. Я был чем-то большим — древней, первозданной силой, которая лишь приняла человеческую форму.
Тишина была абсолютной. Волки-оборотни стояли, притихшие и напряжённые, как натянутая струна, ожидая моих слов. В темноте светились только их глаза — затаённые, настороженные, полные уважения и страха. Они знали: тот, кто встретит взгляд, почувствует, как страх вгрызается в сердце, холодный и безжалостный, как сталь. Я был воплощением силы, той самой, которая рождалась из кровавых ночных схваток, из тысячелетней борьбы за выживание.
Я чуть приподнял голову, и лёгкая усмешка коснулась губ — горькая, ироничная, лишённая всякой радости. Я знал, что моя сила вызывает в них трепет, что даже самые свирепые члены стаи не рискнут бросить мне вызов. Они могли рычать, скалить зубы, но передо мной — перед альфой — им оставалось только склонить головы. Я был для них чем-то вроде ожившей легенды, той древней угрозы, которую нельзя победить, только подчиниться ей или пасть.
— Мы не охотимся на людей, — произнес я, и голос мой прозвучал как раскат грома, тяжёлый и неумолимый, словно сама природа решила навсегда запечатлеть мои слова в сердцах каждого, кто их слышал. — Беззащитные горожане — не добыча. Защищаться от нападения мы вправе, убивать ради охоты — нет. Это наш закон. Нарушивший его — перестаёт быть частью стаи.
Я не спрашивал. Не предупреждал. Это было утверждение — истина.
Я шагнул вперёд, и каждый волк передо мной, будто по команде, опустил голову. Я чувствовал этот трепет, эту безмолвную покорность, что исходила от моих подчинённых, и в душе мелькнуло еле заметное удовлетворение. Они понимали: перед ними не просто лидер, а тот, кто не побоится оборвать их жизни одним коротким движением руки. Мой закон был непреложен, как сама природа. В глазах каждое из этих существ было не более чем частью общего механизма — жизнью, которой я управлял и распоряжался, словно бог древнего культа.
— После смерти девушек на окраине у города будут вопросы, — продолжил я, с отвращением глядя на тех, кто отвёл глаза. — Я найду убийцу. Если он из стаи, моё имя его не прикроет. Люди — не наша добыча. Кто жаждет их крови, сначала ответит передо мной.
Последние слова были сказаны с такой хладнокровной твёрдостью, что воздух словно бы замер. Я знал, что для некоторых из моих подопечных этот запрет не был чем-то естественным. Их инстинкты, их животная природа жаждали кровавой жатвы, которой они лишены по моей воле. Но я держал их на коротком поводке, и они знали, что любая попытка ослушаться обернётся для них смертельной ошибкой. Я не колебался ни на мгновение: я прерву их жизнь так же хладнокровно, как перегрызаю горло лани.
Я снова осмотрел собравшихся передо мной волков. Лица — одни испуганные, другие равнодушные, кое-где мелькала искра неприязни. Я знал, что многие из них меня ненавидят. И что ж? Пусть ненавидят. Пусть их страх и злость становятся их топливом. Я был здесь не для того, чтобы быть любимым. Мне не нужны были их симпатии и тем более их жалкие, хрупкие привязанности. Я был их альфой, их жёстким, безжалостным вожаком, который требовал подчинения.
Я был холоден и бесстрастен, как сама смерть.
Я замер, чувствуя, как тишина поглощает каждую мелодию леса, каждый вздох ночного ветра. Я знал, что для них мои слова звучат как сталь, со скрежетом врезающаяся в их инстинкты, в их жажду крови и свирепую природу. Мой запрет противоречил самой сути многих из них, но они понимали: моя воля была мощнее их природы. Мой закон — выше их желаний.
Я чувствовал напряжение в толпе, каждый взгляд, обращённый на меня, был полон глухого, подавленного страха и — в то же время — восхищения. Они знали: перед ними не просто альфа. Перед ними воплощение силы, воли и древней безжалостности, которую не сломит ни мольба, ни бунт. Я был создан не для того, чтобы слушать, а для того, чтобы приказывать и безраздельно править.
Молодой волк по имени Лоренцо, стоящий у края стаи, вдруг едва заметно пошевелился, не выдержав давления тяжёлого взгляда. Это движение было почти незаметно, но я уловил его. Во мне вспыхнуло холодное презрение, почти неразличимое, но жгучее. Я подошёл к Лоренцо, медленно, будто смакуя каждый шаг, и вся стая, как по команде, напряглась, чувствуя, что грядёт неизбежное.
— Ты что-то хотел сказать, Лоренцо? — голос был обманчиво спокойным, почти ленивым, но в моих интонациях проскальзывала угроза, скрытая под налётом холода.
Лоренцо замер, глядя на меня, не в силах произнести ни слова. В его взгляде читалась смесь страха и стыда, но где-то в глубине плескался огонь, тот самый, что порой загорается в тех, кто не способен покорно склонить голову. Но я уже не видел перед собой живого существа, волка, члена стаи. В этот миг я видел перед собой только зерно сомнения — маленькую тень бунта, которую нужно было вырвать с корнем, прежде чем она окрепнет и заразит других.
Мгновение — и рука, ловкая и сильная, взлетела, обхватив шею Лоренцо. Один рывок — и молодой волк оказался на коленях, задыхающийся, беспомощный перед силой своего альфы. Вокруг воцарилась напряжённая тишина, в которой слышно было только тяжёлое дыхание и хрип молодой жертвы в моих руках.
— Запомни, Лоренцо, — произнёс я, наклоняясь к его лицу так близко, что наши взгляды встретились, — я терплю ошибки. Иногда. Я даже прощаю слабость. Но сомнение? Никогда.
Я отпустил его, резко, словно сбросил с себя ненужный груз, и Лоренцо, едва удержавшись на ногах, отошёл назад, стараясь не поднимать взгляда. Теперь в его глазах было только смирение — и ледяной страх. Я вернул его в то состояние, в котором он должен был находиться: полного подчинения и покорности.
Я оглянулся, давая остальным понять, что это была не просто демонстрация. Это был урок, которым я выжигал в их памяти простую, но вечную истину: сомневаться во мне — значит навлекать на себя мой гнев. А мой гнев был силой, с которой они не могли справиться. Они не знали, насколько жесток я могу быть, но инстинктивно чувствовали, что каждый, кто осмелится бросить мне вызов, будет раздавлен, как хрупкая ветка под тяжестью волчьей лапы.
Вокруг царила тишина, только где-то вдалеке раздался крик ночной птицы, пронзительный и тягучий, словно предупреждение. Волки молчали, затаив дыхание. Я стоял перед ними, взгляд, по-прежнему ледяной и безразличный, скользил по лицам подчинённых, как охотничий нож, выбирающий себе следующую жертву.
— Вы — моя стая, — сказал я тихо, но каждое моё слово падало, как раскалённые угли, обжигая уши каждого волка. — Ваша жизнь — моя собственность. Ваши желания — моя воля. Мы выживаем не благодаря силе каждого из вас. Мы выживаем благодаря силе стаи. И эта сила исходит от меня. Поэтому запомните: любая мысль, противоречащая моим приказам, — это не просто ошибка. Это предательство. И я клянусь, предателей среди нас не будет.
Мои слова обрушились на их головы. В них не было пафоса, не было ярости. Только холодный, убийственный расчёт и железная уверенность. Волки, замерев, слушали, понимая, что этот зверь — их господин, их бог и их проклятие.
Я выпрямился, фигура — высокая, сильная, вся наполненная тем могучим спокойствием, которое бывает у хищника, знающего свою власть. В глазах моих теперь не было ни следа недовольства — лишь удовлетворение от того, что моё слово вновь было выжжено в сознании каждого. Я знал, что моя власть, моя воля — единственная преграда между этими волками и первобытным хаосом. Я удерживал их на краю бездны, направляя, подавляя, контролируя. И они понимали, что любой другой альфа сломался бы под тяжестью этой ответственности.
Я был другим. Я был для них не просто лидером, но самой смертью, медленной, хладнокровной и неумолимой, которая пришла в их мир, чтобы удержать их в узде.
Глава 5
Рафаэль
Я стоял на опушке, погружённый в темноту, и холодный воздух леса плыл вокруг меня, проникая под кожу, заполняя лёгкие. Ветер принёс с собой запах хвои, сырой земли, ночного неба. Этот запах вонзался в сознание, вытеснял всё остальное, растапливал последние остатки человеческого — всё то, что было костью и плотью, поддающимся контролю. Лес звал меня, как зовёт кровожадная пучина своих утопленников.
Я медленно сбросил с себя одежду, чувствуя, как каждая мышца под кожей напрягается, как будто сопротивляясь неизбежному. Сначала рубашка — ткань с шорохом упала на землю, как отжившая своё старая кожа. За ней последовала остальная одежда. Оголённое тело вздрогнуло от прикосновения ночного воздуха, но я едва заметил это. Я смотрел на свои руки, белеющие в сумерках, как чужие. Ещё мгновение — и они будут бесполезны, забудут, как держать меч, как сжиматься в кулак. Останутся лишь лапы с острыми когтями.
Это чувство всегда приходило как тяжесть в груди, как затихающая тишина перед грозой. Я в последний раз вдохнул холодный воздух, полный запахов леса и ночи, и отпустил… контроль. Отпустил ту жалкую нить, что удерживала меня в форме человека. И оно началось.
Всё происходило быстро, болезненно, но в то же время удивительно знакомо. Хруст костей раздался в тишине, резкий, почти гулкий — звук ломаемых палок под сапогом, но это ломалось собственное тело, подчиняясь зову древней магии, всплывшей откуда-то из глубин моего существа. Кости хрустели и меняли форму, растягивались и изгибались под непреодолимым давлением, как будто в них одновременно вкручивали сотни невидимых винтов. Жгучая, пульсирующая боль прокатилась по телу волнами, захватывая каждую мышцу, каждое сухожилие. Но я не издал ни звука, не проронил ни стона — это был мой ритуал, моё посвящение, моё проклятие.
Рёбра разошлись, грудная клетка расширилась, словно в ней должно было поместиться что-то большее, чем человеческие лёгкие. Пальцы искривились, вытянулись в длинные, изогнутые когти. Я почувствовал, как моя челюсть ломается и удлиняется, как зубы обостряются, становясь кинжалами, идеально приспособленными для разрывания плоти. Кожа покрылась жёсткой, густой шерстью, чёрной, как сама ночь, которая окутывала меня, как тяжёлая пелена.
Это было и болью, и освобождением одновременно. Я чувствовал, как тело больше не принадлежит человеческим законам, как оно поддаётся дикой, древней силе, отзываясь на зов инстинкта, который шептал мне о крови, о ярости, о том, что есть лишь один закон — закон зверя.
И вот я стоял на четырёх лапах, тяжёлый, могучий, огромный. Я был волком, и весь мир предстал передо мной в новом свете. Зрение стало острее, ночное небо засияло оттенками тёмно-синего и серебристого. Воздух был полон запахов — запахов земли, деревьев, животных, даже далёких ручьёв, что пробивались сквозь корни и камни. Я знал теперь каждую тропу, каждую щель в скалах, каждую тень — всё стало моими владениями, моими охотничьими угодьями.
Человек во мне исчез, растворился. Остался только волк.
Мир вокруг изменился. Обрёл новую яркость, новые детали, новые смыслы. Каждый звук стал чётче, каждый запах приобрёл остроту, от которой кружилась голова. Я слышал, как в кустах шелестит мышь, как хрустят под когтями корни деревьев, как далеко-далеко, на другой стороне леса, кто-то — может быть, олень, а может, просто глупая птица — бежит от чего-то невидимого. Для меня теперь не существовало преград, не существовало границ. Лес стал моим владением, моим миром, моей охотой.
Сердце билось ровно и уверенно, каждое движение было выверенным и точным, как удар хищника, который знает, что может взять всё, что пожелает. Я рванулся вперёд, беззвучно, плавно, как тень, что скользит по земле, не нарушая покоя ночи. Я не просто бежал — я сливался с лесом, становился моей частью, душой. Плавное движение лап по земле, легчайший шелест ветра, который скользил между деревьев, — всё это было единым потоком, единым дыханием. Я не охотился — я просто был.
Охота для меня была чем-то большим, чем простой инстинкт выживания. Это было выражение моей сущности, моей силы, моей воли. В эти моменты я чувствовал себя хозяином мира, полновластным правителем, которому не нужны законы, кроме одного — закона крови. Никто и ничто не могло преградить мне путь, остановить или укротить меня. Я был альфой, диким и неукротимым, и в этом мире, полном серых теней и бледных силуэтов, не было никого, кто мог бы сравниться со мной по мощи и жажде власти.
Адреналин струился по венам, как огонь, заполнял всё моё существо, подталкивал, разжигал, требовал. Я ощущал этот первобытный, древний зов в каждом нерве, в каждом вздохе. Слишком долго мне приходилось сдерживаться, слишком долго я носил на себе маску человека. Теперь маска сорвана, сброшена, и перед лесом, перед ночью предстал истинный хищник, король, для которого не существует преград, и мир, наполненный запахами и звуками, принадлежал только мне.
Я знал, что всё живое в радиусе моих чувств ощущает меня — каждый зверёк, каждый хищник. Они боялись, прятались, прижимались к земле, не смея подать голоса, не смея нарушить мою безмолвную поступь. Они знали, что я пришёл за ними, и неважно, на кого падёт взгляд. Я был альфой, и в эту ночь лес был моей игрушкой.
Я, не сбавляя скорости, рванул вглубь леса, туда, где звуки становились приглушённее, а запахи — насыщеннее. Я был королём в этом царстве ночи и мрака, единственным, кому принадлежали и власть, и свобода.
Глава 6
Аделайн
Наутро адвокат привёз соглашение о погашении долгов после заключения брака. Я перечитала его дважды и подписала, понимая, какой ценой сохраняет семейное дело. Дату свадьбы назначили на конец следующей недели. Когда адвокат уехал, слуга передал: Рафаэль ждёт меня в кабинете. Я даже не подошла к зеркалу. Последнее, чего хотелось после этой подписи, — стараться понравиться будущему мужу. От воспоминания о его словах за ужином лицо горело.
Сердце стучало всё громче, пока я шла по длинному, почти бесконечному коридору, мимо каменных стен, освещённых лишь мягким светом редких свечей. С каждым шагом пол казался всё более скрипучим, воздух всё более густым. Я пыталась успокоить своё дыхание, но мысли не давали мне покоя.
«Ты ничего ему не должна. Ты здесь ради своей семьи, ради того, чтобы защитить свое имя и их память, сберечь свое наследие, а не потому, что он может управлять тобой». Повторяя это, я почувствовала, как гнев внутри медленно сменяется решимостью. Я не собиралась уступать. Я не позволю ему думать, что это так просто.
Дверь в кабинет Рафаэля была массивной, сделанной из тяжёлого тёмного дерева. Я толкнула её, и, стоило мне сделать первый шаг внутрь, как меня окружила давящая атмосфера комнаты. Всё в кабинете было организовано безупречно: большие книжные шкафы, громоздкий стол из тёмного дерева, кожаные кресла, окна, плотно закрытые тяжелыми тёмными шторами. Комната казалась лишённой света и тепла, будто отражала самого Рафаэля — властного и непреклонного.
Рафаэль сидел за столом, расслабленно откинувшись в кресле. Его поза была спокойной, даже ленивой, но напряжённость, исходящая от него, было невозможно не почувствовать. Он смотрел на меня, не моргая, и его ярко-зелёные глаза блестели хищно и опасно. Казалось, что он видел меня насквозь, читал мысли ещё до того, как я успевала их озвучить. Было в нем что-то звериное, что-то нечеловеческое… как и его дикая красота. От этого взгляда по спине пробежал холод, но я не позволила себе ни малейшего признака слабости.
— Аделайн, — наконец произнёс он, и его голос, глубокий, с лёгким, почти незаметным оттенком сарказма, разбил тишину. — Я рад, что ты нашла время для нашей беседы.
Я прищурилась, стараясь сохранять твёрдость, и сделала шаг вперёд.
— Не думаю, что мне был предложен выбор, — ответила я, стараясь придать голосу твёрдость, но мои слова прозвучали резковато. Я сразу поняла, что Рафаэль заметил моё колебание — едва уловимый изгиб его губ это подтвердил.
— Возможно, — проговорил он, медленно выпрямляясь, — но выбор у тебя был, когда ты подписала договор. Теперь у тебя есть только обязательства.
Он говорил спокойно, но в каждом слове была угроза. В его голосе не было ни просьбы, ни малейшей попытки сгладить резкость. Он будто бы бросал мне вызов, как волк, показывающий клыки.
Я почувствовала, как гнев поднимается внутри меня. Я подошла ближе и остановилась, глядя на него с вызовом.
— Вы считаете, что имеете право решать, что мне делать? — проговорила я, и голос, хотя и дрожал, звучал твёрдо. — Этот брак — результат старых договорённостей, и я здесь не потому, что согласна с ними, а потому, что это единственный способ спасти наследие и все дело моей семьи. Но не думайте, что вы можете контролировать меня.
Рафаэль вскинул брови, и в его глазах мелькнуло нечто похожее на забаву. Он поднялся со стула и медленно подошёл ко мне. Когда он остановился напротив, нас разделяло всего несколько шагов, и я осознала, насколько он высок, насколько силен. Я невольно напряглась, пытаясь не показать, насколько близость этого человека выбивала меня из равновесия.
— Ты считаешь, что я хочу контролировать тебя? — сказал он, и его голос стал мягче, но в этой мягкости была скрытая угроза. — Я установил условия, и они были приняты. Если ты думаешь, что можешь нарушить их — ты глубоко заблуждаешься. Всё здесь принадлежит мне, — он слегка наклонился вперёд, не отрывая взгляда от глаз, — в том числе и ты.
Я почувствовала, как ярость и страх смешались в груди, вызывая прилив горячей волны к лицу. Я выпрямила спину, не отводя взгляда.
— Если вы рассчитываете, что я просто подчинюсь… то вы явно переоцениваете себя, — произнесла я медленно. — Я не привыкла, чтобы мной командовали.
Рафаэль ухмыльнулся, его глаза блеснули, и эта улыбка была наполнена почти животной, хищной уверенностью.
— Забавно, — сказал он тихо, и его голос был подобен шелесту листьев в преддверии шторма. — Я не привык, чтобы кто-то ставил под сомнение мои решения. Не привык, чтобы кто-то сопротивлялся. Но, возможно, в этом и будет своя прелесть научить тебя подчиняться.
Я хотела бросить ему что-то в ответ, но слова застряли у меня в горле. Я чувствовала себя, как мышь, загнанная в угол, и его взгляд, цепкий и проницательный, словно протыкал меня насквозь.
— Думаешь я позволю себя учить покорности? — сказала я, наконец, после долгого молчания. — Думаешь, мы в средневековье… — я махнула рукой, не находя слов, чтобы выразить, как сильно меня отталкивает вся эта ситуация. — Если бы не моя семья, я бы никогда не согласилась.
Рафаэль смотрел на меня, и в его взгляде не было ни капли сожаления или понимания.
— Твои желания здесь не имеют значения, — ответил он, и его слова были словно удар. — Ты подписала договор. Ты согласилась. Теперь ты здесь, и у тебя есть лишь два пути: смириться или столкнуться с последствиями.
Я не могла поверить своим ушам. Его холодность, эта уверенность, что всё будет так, как он скажет, вызывали во мне протест. Я шагнула к нему, сжав руки в кулаки, и вскинула подбородок.
— Я не стану вашей игрушкой, — бросила я, глядя на него в упор. — Мое дело выйти за вас замуж. Ничего другого вы от меня не получите!
Рафаэль, казалось, удивился моей дерзости, но затем его лицо приобрело более жёсткое выражение, и он сделал шаг вперёд, сокращая дистанцию. Дыхание сбилось, когда он оказался слишком близко, его тёмный взгляд словно обволакивал меня.
— Ты должна кое-что запомнить, выучить наизусть, Аделайн, — прошептал он, его голос был едва слышен, но в нём сквозила неприкрытая угроза. — Здесь ты играешь по моим правилам. Как бы сильно ты ни сопротивлялась, ты будешь моей. Это было решено задолго до твоего появления.
Глава 7
Аделайн
Рафаэль стоял напротив меня, холодный и неподвижный, словно вырезанный из камня.
— Теперь о порядке в доме, — произнёс он с нетерпением, пододвигая ко мне папку. — Прочти до конца, прежде чем спорить.
Он протянул мне папку с документами, и я почувствовала, как ледяной укол страха пронзил сердце. Пальцы Рафаэля, крепко державшие папку, словно подчеркивали мою беспомощность, мою полную зависимость от него. Я осторожно взяла папку, чувствуя вес её содержимого. Этот свод законов — не просто правила, это моё будущее, написанное чужими руками, не оставляющее места для сомнений и вольности.
Он наблюдал за мной с почти безжалостной прямотой, и меня охватила дрожь, когда я развернула первый лист. Прямо на первой странице был написан заголовок: «Законы семьи Монтальво для супруги главы рода». Каждое слово словно отбрасывало тень, утверждая свою власть, своё требование подчинения.
Я медленно пролистала страницы, и с каждым пунктом отчаяние разливалось по телу холодными волнами. Первый пункт: «Жена обязана отражать достоинство семьи Монтальво в каждом жесте, каждом слове, каждом своём поступке.» Меня охватило ощущение клетки, из которой нет выхода. Здесь не было места для моих собственных желаний, для моей личной свободы.
Дальше: «Внешний вид супруги должен соответствовать строгим традициям семьи. В любой момент времени она обязана выглядеть так, чтобы олицетворять честь и величие рода.» Это было как удар — моя личность, моя сущность теперь просто фасад, который должен соответствовать требованиям. То есть и трусы мне тоже будут выбирать? Куда я попала? Что это за тирания?
Я перевернула ещё страницу. «Передвижения супруги внутри поместья ограничены. До свадьбы она не может покидать его территорию без ведома главы семьи.» Слова словно зазвучали в голове, эхом отдаваясь болью: «Не может покидать…» Я вдруг почувствовала, что это не просто ограничения, это ловушка, из которой не сбежать. Моё пространство, моя свобода — всё теперь контролировалось этим домом, его законами и, конечно, Рафаэлем.
Пальцы задрожали, но я быстро скрыла это, крепче сжав страницы. Я подняла глаза на Рафаэля, с трудом удерживая в них твёрдый взгляд. Мне хотелось кричать, разорвать эти страницы, бросить их к его ногам. Но он не отводил взгляда, его глаза были холодны и проницательны, как у хищника, который знает, что его жертва поймана, что у меня нет шансов вырваться.
— Это — всего лишь начало, — сказал он, его голос был тихим, но твёрдым. — Семья Монтальво веками соблюдала эти правила. Они не подлежат изменению. А теперь ты можешь идти к себе в комнату. С расписанием дня тебя ознакомит донья Исабель.
