Битва за москву 1941 - 7
Сергей Сорокин
Битва за Москву #7
Он погиб на своей войне — и проснулся в чужом теле, в землянке осени 1941 года. Восемнадцатилетний Андрей Гринёв ничего не помнит, зато за его глазами живёт сорокавосьмилетний солдат, привыкший выживать там, где другие видят только хаос. Впереди — Вязьма, окружение, немецкие танки и рота, у которой одна винтовка на троих, пустой фланг и несколько часов до катастрофы. Здесь нет рации, приказов из будущего и права на ошибку. Есть только земля, страх, смекалка и люди, которых можно успеть спасти. Как сохранить жизнь товарищам по окопу и подарить надежду?
Сергей Сорокин
Битва за москву 1941 - 7
Москва 1941 Том 7
Глава 1
Очередь у складской избы стояла та самая, которую я ненавижу больше всего на свете, — длинная, тёплая от дыхания, тихая и совершенно бессмысленная. Оставшиеся без обуви ждали, пока писарь по одному выкликнет фамилию, каждый топтался на месте и мёрз, и каждый терял на этом стоянии те самые минуты, которые ему сегодня ночью понадобятся, чтобы выспаться.
Я посмотрел на часы. Без четверти одиннадцать.
— Ершов, — сказал я. — Закрывай дверь и никого больше не пускай.
Писарь поднял на меня лицо, круглое и испуганное, как всегда у него бывало, когда происходило что-то не по бумаге.
— Товарищ Гринёв, у меня список не дописан.
— Список у тебя дописан, ты по нему сейчас и выдашь. Только не так. — Я взял у него лист, пробежал глазами. Сорок фамилий, против нескольких уже подписи о выдаче; остальным ещё ждать. Бузыкин обещал прислать шесть пар после ремонта — вместе с тридцатью четырьмя возвращёнными набиралось сорок. Всё честно, всё правильно, и всё придётся переделать. — Вызывай не по одному. Вызывай парами. Хвостов, иди сюда.
Хвостов подошёл, вытирая ладони о штаны. За два часа возни с чужой обувью он стал похож на сапожника больше, чем сам ротный сапожник: пальцы в жире, на плече обрывок дратвы.
— Смотри, — сказал я. — Первый из пары идёт к тебе мерить, второй — к Агафье есть. Остальные ждут у неё в тепле; будешь звать следующего, пока первый ест. Обул обоих — оба уходят спать. Так никто не стоит в дверях и не остывает.
— Так у меня в сенях мерить негде.
— В сенях и не будем. Тащи лавку к печке, там свет и тепло. Дёмин!
Дёмин появился из-за спин с перевязанной кистью, которую держал у груди, как птицу.
— Портянки на просушку не у порога клади, а вон туда, к боковой стене, — сказал я. — У порога с сапог капает, ты их сушишь и тут же мочишь.
— Я и говорил, — буркнул Дёмин, — а мне сказали, у двери сподручнее.
— Теперь тебе говорю я. Перекладывай и садись рядом, у тепла. Одной рукой вороши.
Он посмотрел на меня недоверчиво: за эти месяцы на фронте он привык, что если тебе дают работу полегче, то потом обязательно припомнят.
— Это не жалость, Дёмин, — сказал я. — Это чтобы сорок пар портянок были сухие к двум часам ночи. Больше у нас некому.
Он ушёл перекладывать. Ершов сел за свой ящик из-под макарон, послюнил карандаш и начал:
— Опарин — Дьячков.
— Опарин, Кондрат Силантьич, — крикнул от печки Хвостов. — Ногу давай.
Опарин пошёл, ворча, что за двадцать семь лет службы, считая германскую, ему сапоги никто не мерил, он их сам себе брал с того, кто уже не встанет, и что от этой нежности у него портится характер. Хвостов слушал, не слушая, сунул ему пару, велел пройтись до двери и обратно, посмотрел, как тот ставит ногу, и отобрал.
— Не эти.
— Эти хорошие! — возмутился Опарин. — Товар, а не сапоги. Я что тебе, барышня?
— Хорошие, да колодка узкая. У тебя подъём высокий. На марше подъём пережмёт, нога распухнет — потом и сапог не стянешь. — Хвостов уже рылся в куче, вытянул другую пару, погрубее на вид. — Эти.
— Эти страшные.
— Эти по ноге.
Опарин надел, прошёлся, остановился, потопал, поглядел вниз с таким лицом, будто его обманули и он не может понять в чём.
— Ну, — сказал он наконец. — Ну ладно.
— Ершов, — сказал Хвостов. — Записывай: Опарин, вторая пара из левого штабеля, не та, что по списку.
— А как же номер?
— А номер на голенище неверный, — сказал Хвостов спокойно. — Тут на трёх парах клейма не с той колодки. Я не знаю, кто их так клеймил, интендант или сам чёрт, но я по надписи выдавать не буду. Ты пиши, кому какая ушла, по факту. Иначе завтра одну и ту же пару двоим пообещают, и будет драка.
Ершов задумался на секунду — я видел, как в нём борется писарь с человеком, — и записал по факту.
Дьячков в это время уже сидел у Агафьи с миской и, по его довольному лицу после возвращения, рассказывал соседкам что-то такое, от чего они не то ахали, не то смеялись. Он вернулся сытый, добрый и совершенно готовый мерить что угодно.
Всё пошло. Не быстро — быстро оно и не могло, — но пошло ровно: один у печки, другие едят или ждут в тепле, потом меняются. Никто не стоял в сенях.
Бузыкин успел закончить шесть пар и прислал их с двумя бойцами. Хвостов проверил новые подошвы, Ершов добавил к каждой отметку о ремонте. Примерно на восьмой примерке в избу вошёл незнакомый боец в новом полушубке и с видом человека, который зашёл ненадолго и по важному делу.
— Из хозчасти, — сказал он. — Три пары приказано отобрать. Для командного состава.
Стало тихо. Хвостов замер с чьим-то сапогом в руке, и я заметил, как Тимохин у стены подобрался.
— Для какого именно, — сказал я.
— Сказано — для командного.
— Я тебя не ругаю, — сказал я, и правда не ругал, потому что он был посыльный, а посыльный виноват только в том, что его послали. — Я тебя спрашиваю: кому именно и куда они завтра идут. У меня список, и в нём люди, которые через шесть часов пойдут на лёд. Если твои трое тоже идут на лёд, я им дам сейчас и первыми, впереди всех. Если не идут — они получат в порядке общей очереди, когда я закончу.
Он открыл рот и закрыл.
— Мне фамилий не давали.
— Тогда сходи и возьми фамилии. Дорога тут пять минут. Пока ходишь, я работаю. Выдача идёт по разрешению майора Лаврова под мою ответственность, так и скажи. — Я подумал и добавил: — И ещё скажи, что я не прячу. У меня опись ведётся, время выдачи проставляется. Пусть придут и посмотрят.
Посыльный потоптался и вышел. Я знал, что он, скорее всего, не вернётся: там, где сапоги просят без фамилий, фамилии называть не любят. Но если вернётся с настоящими людьми, идущими на настоящее дело, я дам, и дам первыми, и это будет правильно.
— Круто ты с ним, — сказал Опарин от печки, уже в новых своих некрасивых сапогах.
— Не круто. Я ему дорогу назад оставил.
— Это и есть круто, — сказал Опарин. — Когда назад оставляешь. Когда не оставляешь, это дурь.
Тимохин, который у склада всё больше помогал другим, наконец пришёл мерить сам. Он взял пару, надел, сделал круг по избе, встал и сказал:
— Годится.
Хвостов посмотрел на его лицо, потом на его ноги.
— Пройди ещё раз. И не как на смотру.
Тимохин прошёл ещё раз, и на середине у него дёрнулось лицо.
— Жмут, — сказал он. И сразу, торопливо: — Да ничего, они разносятся.
— За ночь на льду не разносятся, — сказал Хвостов. — За ночь на льду они тебе пальцы поморозят, потому что кровь не пойдёт.
— Да неудобно, — сказал Тимохин тихо, и вот тут я услышал главное. — Все берут и идут, а я один буду выбирать, как в лавке.
— Тимохин, — сказал я. — Скажи громко, что жмут.
Он посмотрел на меня.
— Громко скажи. Мне не нужно, чтобы ты был скромный. Мне нужно, чтобы ты завтра ходил.
Он сглотнул и сказал так, что услышали все:
— Мне жмут.
И, честное слово, после этого дело пошло вдвое честнее. Следующий, молоденький из последнего пополнения, сразу заявил, что в пятке болтается. Потом ещё один признался, что взял на размер больше, потому что думал, будто с двумя портянками так и надо, а ходить в них он не может, нога ездит. Хвостов их менял, ворчал, ставил рядом, заставлял поменяться между собой — и каждый раз Ершов переписывал.
К часу ночи осталась одна пара и один боец — тот самый, что брал на размер больше. Ему по списку полагались последние, и последние были ему велики.
— Ну что, — сказал Ершов почти жалобно. — Список закрывать надо. Сорок пар — сорок человек. Пусть с двумя портянками.
— Не закрывай, — сказал я.
— Товарищ Гринёв, время же.
— Время. И у меня будет к рассвету тридцать девять ходячих и один хромой. Мне такая арифметика не нужна. Хвостов, у кого сегодня оказались с запасом?
Хвостов подумал.
— У Прокудина болтались, он смолчал, я видел, как он второй портянкой добирал.
— Зови.
Прокудина привели сонного. Он поменялся, поворчал, ушёл в своих, а последний надел его прежние и встал, и лицо у него было такое, будто ему выдали не сапоги, а отпуск.
— Ершов, — сказал я. — Проставь время.
— Ноль часов пятьдесят две, — сказал он, глядя на свои часы, и вывел цифры очень аккуратно. Потом посмотрел на исписанный лист, на пустой угол склада, где два часа назад высился штабель, и сказал неожиданно: — Их же теперь не вернуть.
— Кого?
— Сапоги. Теперь они на ногах. Их со склада уже не заберёшь.
