— В этом и был смысл, — сказал я.
Он кивнул, дунул на чернила и начал собирать бумаги. Я подумал, что из него, пожалуй, выйдет толк: он первый раз в жизни обрадовался тому, что склад пустой.
— Хвостов, — сказал я. — Всё. Иди ешь и спать.
— Мне ещё шило прибрать.
— Шило прибери и иди.
Он прибрал шило и пошёл, а я остался на минуту один в пустой избе, где пахло кожей, дёгтем и мокрой шерстью, и подумал, что вот это и есть выигранное дело: не арестованный капитан, не найденный в мельнице грузовик, а сорок пар на сорока людях и время, проставленное карандашом.
Потом дверь открылась, и вошёл Баранов.
Он вошёл так, как всегда входил, — без стука, бесшумно и сразу оказавшись в середине комнаты, будто был тут всё время.
— Зорина увозят через полчаса, — сказал он. — Лавров зовёт тебя послушать. Он говорит.
— Кто говорит?
— Зорин говорит. — Баранов сел на лавку, вытянул ноги. — Весь вечер отпирался, а как машину подали — заговорил.
Я снял с гвоздя шинель. Баранов едва успел вытянуть ноги и уже поднялся следом: сидеть было некогда.
В штабной избе было накурено, и от этого дыма у меня сразу заслезились глаза после мороза. Лавров сидел за столом в расстёгнутой шинели, и вид у него был не следовательский, а усталый. Зорин стоял. Ему не предложили сесть, и он стоял очень прямо, держа руки за спиной, будто это была его собственная идея.
— Повторите при Гринёве, — сказал Лавров.
— Я не буду повторять при Гринёве, — сказал Зорин.
Лавров придвинул к себе лист.
— Тогда не повторяйте. Машина через полчаса.
Зорин помолчал. Он был немолодой человек с хорошим, ровным лицом, из тех, кого начальство любит за то, что при них всё выглядит в порядке.
— Мельничный староста, — сказал он наконец. — Через него шло. Не через меня.
— Как шло?
— Ему приносили. Он клал в условленное место. Знак — кусок мешковины на верхнем окне мельницы. Если мешковина висит, значит, можно подходить.
Баранов, стоявший у печи, вынул из кармана записную книжку Крамера и, не торопясь, перелистал. Нашёл. Повернул страницу к свету.
— Тут есть, — сказал он. — Отметка на полях против трёх дат. Значок вроде квадратика с чёрточкой. Я думал, номер склада.
— Это оно, — сказал Зорин.
— Может, оно, — сказал Баранов. — Проверять буду я, а не вы.
Зорин слегка повернул голову к Лаврову.
— Товарищ майор. Если я даю такое, разве нельзя задержать отправку до выяснения? Я мог бы быть полезен здесь.
Вот оно. Я стоял и смотрел, как человек кладёт на стол одну настоящую вещь и сразу пытается купить на неё что-то, чего ему не дадут.
— Нет, — сказал Лавров. — Отправку не задержу и должности не верну. Если ваши сведения подтвердятся, это учтут. Если не подтвердятся, это тоже учтут.
Зорин чуть побледнел и заговорил быстрее. Он начал называть фамилии. Одну, вторую, третью — интендантские, тыловые, знакомые и незнакомые, и по тому, как он их выговаривал, я понял, что половину он просто вспоминает, чтобы не остаться один.
Лавров записывал молча. Потом положил карандаш.
— Мешковина на окне и место передачи — это проверяемо, — сказал он. — Фамилии без обстоятельств — это не проверяемо. Что вы можете сказать про Севрюгина, кроме того, что он вам не нравился?
Зорин молчал.
— Обстоятельств не назвал, — сказал Лавров, записывая. — Так и запишем.
Лавров позвал караульных из сеней. Один встал у двери, второй подошёл к Зорину. Уже на выходе, когда ему велели взять шапку, Зорин обернулся ко мне. Не со злобой, а с каким-то вялым любопытством.
— Это ведь вы сапог разрезали, — сказал он.
— Я.
— Вам-то зачем?
— Затем, что в нём картон, — сказал я. — А идти по льду.
Он подумал и кивнул, как будто я сказал что-то занятное, но не имеющее к нему касательства, и вышел.
Баранов вышел следом за мной на крыльцо. Мороз после избы взял сразу, и я почувствовал, что шинель на спине отсырела и теперь схватывается коркой.
— Мешковину проверю сам, — сказал Баранов. — Ершову скажу, чтобы отложил бумаги по маршрутам, отдельно от общего. Только пусть отложит и спит, а не сидит над ними до утра. Он мальчишка, у него глаза уже красные.
— Так и скажи, — согласился я.
— А ты не суйся. — Он посмотрел на меня искоса. — Я тебя знаю. У тебя лицо сейчас такое, будто ты прикидываешь сходить к мельнице до рассвета.
Я и правда прикидывал. Три секунды, не больше. Мельница была в четырёх километрах, до выхода оставалось меньше трёх часов, и очень хотелось дожать то, что уже начало поддаваться.
— Не пойду, — сказал я.
— Почему?
— Потому что в шесть тридцать лёд, — сказал я. — И потому что если я ночью уйду за старостой, то на лёд поведёт кто-то другой, а другой не слышал Колесника. Мне ещё у него уточнить надо, он ждёт.
Баранов помолчал.
— Правильный ответ, — сказал он. — Редко его слышу.
— Ещё одну вещь забери с собой. — Я застегнул воротник. — Старый путь подвоза шёл мимо мельницы. Если там висела мешковина, значит, наши обозы шли под наблюдением. Это надо сказать снабжению, чтобы они маршрут перебрали. Не завтра, а сейчас.
— Скажу Лаврову. Он скажет кому надо.
Он ушёл в темноту, и я снова остался один, и опять на несколько секунд почувствовал тот особый соблазн, который на войне хуже трусости: желание сделать всё самому. Оно подаётся под видом ответственности, а на деле это просто неумение отпустить.
Я отпустил и пошёл к Агафье.
Изба у Агафьи была маленькая, а народу в ней помещалось много, потому что старуха умела расставить людей, как никакой старшина. Она сидела у печи с ухватом, и вокруг неё было три соседки, два чугуна, корыто и порядок, при котором каждый входящий сразу понимал, куда ему деваться.
— Куда, куда! — закричала она на меня с порога. — Мокрый! Мокрый к столу не ходи, стой там, отряхнись.
— Агафья Никитична, я на минуту.
— Знаю я твою минуту.
У входа было отгорожено место для мокрых — просто лавка и постеленная дерюга, — и там сидел Прокудин, сушился и держал кружку.
— Сколько вам народу дать в помощь? — спросил я. — Дров, воды.
— Двоих, — сказала Агафья твёрдо. — Больше не давай.
— Я могу пятерых.
— А мне пятерых не надо. Пятеро твоих начнут топтаться и в дверях стоять, и я вас кормить не успею, а буду вокруг вас ходить. — Она ткнула ухватом в сторону сеней. — Двое — воду и дрова. Только с чугуном в дверях не торчать, это не помощь. Людей пускай по одной смене. Я сказала — по одной, и не надо мне тут всю роту разом.
— По одной, — сказал я.
— Вот и умный, — сказала Агафья, повернулась и отвесила поварёшкой по руке какому-то бойцу, полезшему в чугун раньше времени. — А ты не лезь, тебе в третью очередь.
Я вышел и выставил двоих на воду и дрова, и очередь пошла сменами, и получилось быстрее, чем если бы я пригнал всех сразу. Такие вещи я знаю не по книжкам: тесная кухня кормит быстрее, когда в ней меньше людей.
Юдин со своей парой пришёл во вторую смену. Он ел сосредоточенно, как едят молодые, которым всё время мало, а потом вытащил из-за пазухи что-то плоское, завёрнутое в тряпицу, и начал разворачивать с тем осторожным видом, с каким разворачивают документ.
Это была карточка. Та самая, что сделала Зимина: отделение у стены, Хвостов с топориком, Осипов с катушкой, Дёмин с повязкой.
— Мокрая, — сказал Юдин с отчаянием. — В сенях у меня за пазухой была, когда я воду носил.
— Дай подсохнуть, — сказал Осипов, не отрываясь от своей кружки.
Юдин поднёс её к самому печному боку, почти прислонил.
— Убери, — сказал Осипов и вскочил. — Убери, свернёт!
Он выхватил карточку у Юдина из рук, и я успел увидеть, что край её уже начал заворачиваться внутрь, как сухой лист. Осипов подул на неё, положил на стол, прижал ладонью и минуту держал.
— Ну вот, — сказал он. — Ну вот, немного покоробило.
— Совсем испорчена?
— Да живая она, живая. Её распором надо. — Он полез в карман, вытащил щепки, которые всегда у него откуда-то брались, обломал их об колено на четыре ровных куска и сложил вокруг карточки рамкой, придавив по углам. — Вот так лежи. И не у печи, а вон там, на лавке. Сохнет медленно — сохнет ровно.
Юдин смотрел на свою рамку, как смотрят на ребёнка в чужих руках.
— Я её тётке хотел, — сказал он вдруг. — В Загорье.
— Так и пошли.
— Пошлю. — Он помолчал. — Только я адрес не помню точно. То есть помню, но там улица не улица, а «на краю, где колодец». Я думал, засмеют на почте.
— Не засмеют, — сказал Осипов. — У меня мать в такой же деревне. Я так и пишу: за мостом второй дом.
— А узнает она тебя? — спросил вдруг Юдин. — Ну, если по карточке. Я же теперь стриженый и в шинели. Я тётке два года не показывался, а тут раз — и вот такое лицо.
Осипов посмотрел на него очень серьёзно.
— Мать узнает, — сказал он. — Тётка узнает по ушам.
Юдин засмеялся, и сразу стало проще, потому что никто не стал у него спрашивать, почему тётка, а не мать, и куда делись остальные. На войне это лишнее умение — не спрашивать, — и оно приходит быстро.
Осипов тоже вспомнил о своём письме, полученном несколько дней назад. Он достал листок, вчетверо сложенный, весь мягкий от таскания, и, ни к кому не обращаясь, сказал:
— А мне мать ответила. Три строчки.
— И что пишет?
— Пишет: «Илюша, шапку носи». — Он подумал. — И ещё, что тётя Поля померла, а корову свели в колхоз.
— Богатое письмо, — сказал Дьячков от стены.
— Богатое, — согласился Осипов без всякой обиды. — Она не мастер писать. Она мне в прошлом году всё письмо про то, как забор чинили.
Дьячков в это время сидел на полу с новеньким — тем самым, у которого болталось в пятке, — и учил его складывать портянку. Он делал это молча и по десятому разу, разворачивал и складывал снова.
— Гляди, — сказал он. — Шов веди наружу. Вот сюда наружу, к голенищу. Если шов внутрь ляжет, он тебе к утру в кость въестся, и ты хромой, а никто не поймёт отчего.
— Так вроде ровно же.
— Ровно, да с горбиком. — Дьячков разгладил ладонью. — Тяни угол вот отсюда, а не отсюда. И не затягивай. Портянка не жгут.
Новенький пыхтел. Дьячков разворачивал. Новенький складывал опять. На четвёртый раз Дьячков сказал: «Вот» — и это было лучшее, что тот сегодня слышал.
Я ел последним, с последней сменой, когда соседки уже начали собирать посуду. Ел затируху, горячую до глухоты, и чувствовал, как от неё внутри расходится тепло и вместе с теплом наваливается свинец.
Агафья села напротив, отодвинув чугун, и положила на стол письмо. Оно было мятое и уже читанное много раз, с разлохмаченным сгибом.
— Второе, — сказала она. — Со вчерашнего лежало, под блюдцем.
— Пишет?
