— Юдин! — позвал я. — Кто у тебя на амбразуре?
— Прокудина отвёл, лёд пошёл! — откликнулся он от камышового края. — Смотрю сам, с сухого!
— Смотри. Правильно сделал.
Это стоило мне усилия, и усилие я запомнил. Не слова — а то, что я не стал возвращать человека на место только потому, что сам его туда поставил.
Хвостов приволок к берегу ящик, с которым ходил, — плотницкий, с гвоздями, скобами и прочим железом, — и я увидел, как под ним оседает наледь и выступает тёмное.
— Хвостов, назад ящик. На берег. Тащи сюда только мелочь: кусачки, шнур, и всё.
Он молча развернулся и уполз с ящиком, вернулся через три минуты с кусачками за пазухой и мотком шнура на плече и лёг там, откуда ему была видна борозда провода.
А из камышей на той стороне пошёл человек. Он видел, что мы отходим, и решил, что место освободилось. Прошёл шагов десять по открытому, пригнувшись, к торчащему изо льда обломку — и Юдин с сухого берега снял его вторым выстрелом.
— Занял место, — сказал Юдин, — и остался.
Эти секунды мне и были нужны. Я подтянулся по борозде к Осипову, взял трубку и сказал:
— Кто там от сапёров есть? Мне нужен человек к двум зарядам под сваями. Провод уходит на немецкий берег, я его не трогал и трогать не буду. Подход указать могу, у меня с ночи промерена полоса.
В трубке подышали, потом чужой голос сказал:
— Идёт к вам младший сержант, сапёрный. Держите ему проход.
— Держу, — сказал я и вернул трубку.
Второго сапёра я нашёл, вернувшись взглядом к снежным отметкам у промоины.
За тремя комками снега, которые мы оставили ночью, было не то чтобы вода, а тёмное стеклянное пятно, на котором не держался снег. Немец подошёл к нему справа, оттуда, где снег лежал ровно и обманчиво, и провалился по грудь.
Он не кричал. Он молотил руками по краю, край обламывался кусками, и каждый раз он оказывался чуть дальше от прочного.
— Тимохин! — крикнул я. — Щуп!
Мы приволокли щуп — длинную еловую жердь с насечками, которую Хвостов вырезал по колесниковой науке, с затёсками через локоть, чтобы мерить толщину и знать, сколько вытянул. Тимохин лёг рядом со мной и вдруг сказал очень твёрдо, чего я от него не ждал:
— Товарищ старший, не надо. По нам кладут, а это немец. Он сюда нашу переправу рвать пришёл.
— Пришёл, — сказал я. — И работал у второй точки. Значит, знает, где третья, если она есть. Держи меня за ремень и упрись сапогами вон в тот вмёрзший корень. Дальше не суйся. Щуп я подам отсюда.
Он подумал секунду и упёрся.
Я лежал на брюхе на самой границе, которую мы ночью прошли щупом, и выталкивал жердь вперёд. Жердь была длинная и ходила ходуном. Я перехватил её за затёску, чтобы мокрое дерево не уехало из ладоней. Немец увидел её и потянулся, но схватил за самый конец, неудачно, и она вывернулась у него из пальцев.
— Halt! — сказал я, потому что больше ничего подходящего не знал. — Beide Hände! Обе руки, обе!
Он понял. Он лёг грудью на жердь и обхватил её обеими руками, и тогда мы с Тимохиным потянули — не рывком, а ровно, и я чувствовал, как он выходит из воды, будто вытягиваешь топляк.
Вылезши, он не смог встать. Мы протащили его на животе до корней; там Тимохин отобрал у него пистолет из кобуры и нож из-за голенища, и мы затолкали его в яму за выворотнем, рядом с Осиповым. Он сидел и стучал зубами так, что было слышно за три шага, и от него шёл пар.
— Живой вроде, — сказал Осипов с сомнением.
— Живой. — Я снял шинель и укрыл ему плечи. — Осипов, кликни сменного из землянки: сухое сюда, срочно.
Через несколько минут принесли одеяло и запасной полушубок. Под прикрытием корней мы сняли с пленного мокрое, завернули в сухое; я забрал свою шинель, уже успев продрогнуть.
Он не курил. Он вцепился в полу шинели и смотрел на нас снизу вверх круглыми светлыми глазами, и минут пять от него нельзя было добиться ничего, кроме дрожи. Потом он сказал сам, первым:
— Wasser. Кальт. Кальт.
— Сейчас будет тебе кальт, — сказал Тимохин.
Я разровнял ладонью снег на бруствере.
— Смотри. Вот берег. Вот река. — Я провёл черту. — Вот свая, первая. Вот вторая, где ты был.
Он смотрел на мою руку. Потом медленно, скрючившись, протянул палец и поставил две точки — и поставил правильно, вторую ближе к камышам.
— Ja, — сказал он. — Zwei.
— А третья? Drei?
Он долго молчал. Потом всё же тронул снег левее, ближе к нашему берегу, и повёл пальцем к основанию камышового клина.
— Drei, — сказал он. — Unter dem Eis. Nicht Pfahl. — И, увидев, что я не понял, показал ладонью плоско, сверху вниз: — Unter dem Eis.
— Не под сваей, — сказал я. — Подо льдом.
Он закивал часто-часто.
Тимохин смотрел на снег с тремя точками, и по лицу его видно было, что там идёт арифметика. Он поднял глаза на меня, потом на немца, и ничего не сказал, только плечи у него опустились.
— Вот тебе и ответ, зачем тащили, — сказал я. — Мы знали две. Теперь знаем, где искать третью. Ковырять её по его слову никто не пойдёт, за этим идёт сапёр. Но искать он будет не всю реку, а вот этот угол.
— Понял, — сказал Тимохин и отвернулся.
Имя пленного я узнал позже, когда сдавал его конвойным: Курт Майер, сапёрный обер-ефрейтор, двадцать четвёртого года. Он назвал его сам, по буквам, и Осипов записал химическим карандашом на обороте телефонного бланка, послюнив грифель.
Броневик вышел на немецкий берег в половине девятого.
Он выполз из-за крайних построек — серый, приземистый, с коротким рылом — и встал на съезде, и почти сразу от него потянуло вбок густым белым: они зажгли дымовые шашки вдоль уреза.
— Осипов, трубку.
— Самойлова на проводе.
— Под дымом идут люди, — сказал я. — Человек шесть-восемь, левее машины, вдоль воды. Они идут не к нам. Они идут к проводу. Провод уходит на их берег, и там где-то лежит машинка.
Пауза была короткая, но я успел в неё вложить всё, что думал: сейчас она скажет, что броневик важнее.
— Я вижу машину, — сказала Самойлова. — Машина опасна мне. Ваши люди опасны переправе. Что вы просите?
— Первым — по ледяному валу перед ними. Там у берега торосный вал, они идут за ним как в траншее. Не станет вала — вылезут на открытое и попадут к нам под винтовки.
— Вал не станет рвом, — сказала она. — Я его не перережу, я его раскидаю. Дальше ваша работа.
— Понимаю.
— Ориентир?
— От куста с амбразурой влево двадцать. Гребень вала с чёрным вмёрзшим бревном.
— Вижу бревно.
Она ударила по валу. Снег и битый лёд встали столбом и повалились в дым, и в дыму закричали. Второй снаряд лёг туда же, чуть ближе, и вал разошёлся широкой белой раной.
Из дыма выскочили трое и побежали по открытому, забирая вправо, к камышам.
— Юдин, Хвостов, левее бревна по бегущим!
Они начали стрелять; один из троих упал, двое залегли за обломками и дальше не пошли.
А потом броневик ударил по излому.
Он бил не наугад — он поймал вспышку. Первый его снаряд лёг перед щитом, и я видел, как расчёт разбросало. Второй прошёл выше и ушёл в глину. Я побежал туда пригнувшись, по своей же борозде, и добежал, когда там уже тащили человека.
Глава 4
Заряжающий лежал на боку, подтянув колени, и снег под ним был не красный, а тёмный, почти чёрный. Гнездилов рвал на нём полушубок, не расстёгивая, а прямо по сукну. Самойлова стояла на колене у станины и говорила — не кричала:
— Вынести за выступ. Гнездилов, брось, тебе к затвору. Гринёв, двоих на носилки и освободите дорогу вон там, между корнями. По прямой не тащить, там открыто.
— Прокудин! Юдин, с носилками сюда! — крикнул я и полез сам раскидывать корягу, перегородившую проход.
Ковригин встретил их на полпути со своей сумкой, присел над раненым прямо в борозде, посмотрел, покачал головой и всё равно начал бинтовать, и я по этому его движению — начал, хотя покачал, — всё понял заранее.
Самойлова не сказала мне ни слова про вал. Ни тогда, ни через час. Я всё ждал, что скажет, и внутри у меня сидело ровно то, что должно сидеть у человека, который попросил положить первый снаряд не туда, куда снаряд просился сам.
— У меня нет второго номера, — сказала она, вытирая ладонь о полу полушубка. — Кто у вас есть, чтобы подавать? Не заряжать. Подавать.
Я оглянулся. Юдин ушёл с носилками. Хвостов лежал на проводе. Осипов сидел на связи.
— Тимохин, — сказал я. — И Опарин со мной, будет таскать со второй линии.
Опарин, ворча, подошёл первым, хотя звали его вторым, — он всегда так делал.
— Опять железо ворочать, — сказал он. — Я, парень, с четырнадцатого года с оружием, и вот вся моя должность: подай-принеси.
— Кондрат Силантьич, у вас должность будет — смотреть, чтобы парень не убился.
— Ну, это другое дело, — сказал он.
Самойлова оглядела Тимохина с ног до головы.
— Что умеешь?
— Ничего не умею, товарищ лейтенант.
— Хороший ответ. Ящик поднимешь?
— Подниму.
— Смотри сюда. Берёшь отсюда, кладёшь сюда, вот на это место, и отходишь на шаг. Не раньше, чем он скажет «есть». Пока не сказал — стоишь как стоял. К затвору не подходишь никогда, там Гнездилов. Понял?
— Понял.
Первый раз он сунулся раньше, чем надо, и Гнездилов, не оборачиваясь, сказал: «Стой». Тимохин замер с ящиком на весу, красный до ушей, и простоял так секунд пять, пока не услышал «есть». После этого он попал в их счёт и больше не сбивался.
— Меняем место, — сказала Самойлова, когда броневик снова положил снаряд по излому. — Гнездилов, ложбина.
— Проходима, товарищ лейтенант. Двадцать два шага, на выходе камень, обходить слева.
— На руках. Без крика. Гринёв, ваши держат берег, пока мы идём.
Они пошли. Тимохин нёс не станину, а ящик, и шёл по указанному, не вылезая на срез, хотя по срезу было вдвое короче, и я это видел и отметил про себя. На середине пути он вдруг стал и задёргал плечом.
— Что?
— Прилипло, — сказал он сквозь зубы. — Рукавицы мокрые, к ручке примёрзли.
Опарин уже был рядом. Он не стал спрашивать, он просто содрал с себя свои и сунул ему:
— Скидывай. Эти сухие, я их за пазухой держал, как дурак, всё утро. Твои давай сюда, отойдут.
Они опустили ящик на снег. Тимохин выдернул кисти из прилипших рукавиц и надел сухие, а Опарин высвободил мокрые с ручки и сунул за пазуху. Потом вдвоём подняли груз.
С новой позиции Самойлова ждала долго. Броневик ещё дважды ударил по старому месту, по пустому излому, выбивая глину, и я лежал и смотрел, как он старательно разрушает то, чего там уже нет.
— Сейчас он пойдёт назад, — сказала она тихо, больше себе, чем нам. — Ему надо сдать вправо, чтобы уйти за постройки. Как сдаст — покажет борт.
Он сдал. Развернулся почти на месте, показав серый бок с косой полосой грязи, и она взяла его первым же выстрелом под башню. Он проехал ещё немного, боком, как пьяный, и стал, и через полминуты из него пошёл дым, а потом и огонь.
Тимохин стоял с пустыми руками у ящиков и смотрел прямо перед собой, никуда не двигаясь, пока Гнездилов не сказал:
— Следующий давай. Чего встал?
— Так он горит.
