— Капитан Орлов, — сказал он, не глядя на меня и глядя на тягач. — Отцепляй.
— Товарищ капитан...
— Ты слышал? Отцепляй пушку, разгружай кузов. Мой штаб стоит шестой час, у меня связь на колёсах и документы, и я должен быть за этим завалом ещё вчера. Машина пойдёт со мной.
— За завалом, — сказал я.
Орлов остановился, не дойдя до кабины.
— Что?
— Вы сказали — пойдёт с вами за завал. А завал лежит. Тягач ваш штаб через сосны не перенесёт.
Он наконец посмотрел на меня — коротко, снизу вверх по мне, хотя был со мной вровень ростом, и я знал этот взгляд: так смотрят, когда прикидывают, сколько времени займёт сломать.
— Завал растащат, — сказал он. — Тягач и растащит. У него лебёдка.
— Растащит, — согласился я. — Под огнём.
— Под каким огнём?
— Слышите?
Он прислушался. Постукивало по-прежнему, редко, лениво — и мне нужно было, чтобы он сам сложил эти звуки с тем, что видит.
— Там дальше немец сидит и держит выход из леса, — сказал я. — Мои у ельника его пока не видят, но он стреляет по одиночным. Как только на завале появятся люди с топорами и трос, он перестанет быть ленивым.
— Тем более, — сказал Орлов. — Тем более надо быстрее. Отцепляй пушку.
— Не отцеплю, товарищ капитан.
Он сделал паузу. Возницы сзади продолжали орать друг на друга, и на этом фоне его молчание было почти громким.
— Повтори.
— Не отцеплю, — сказал я. — Прошу вас отдать распоряжение письменно, и в нём указать, что орудие с боекомплектом остаётся здесь, у завала, до особого.
— Ты мне сейчас условия ставишь?
— Я прошу записать. Мне потом отвечать за пушку, которую я бросил на дороге.
— Ты будешь отвечать за неисполнение приказа старшего, — сказал он очень спокойно, и это спокойствие было хуже крика. — Я тебя под арест отправлю через пять минут, и поедет твой тягач всё равно, только уже без тебя. Тебе так больше нравится?
Я стоял и молчал, потому что понимал: он не блефует. Он мог. Капитан, не мой начальник, но старший, при исполнении, на дороге, где я ему мешаю, — мог.
И тут подошла Вера.
Она не козырнула, а просто встала рядом со мной, как становятся, когда уже решили встать.
— Лейтенант Самойлова, командир орудия, — сказала она. — Товарищ капитан, разрешите доложить по своей части.
— Ну.
— Если тягач сейчас уйдёт, орудие останется здесь. Резервная упряжка позади, но тяжёлый подъём с ней придётся брать отдельно, разгрузив передок. Вручную на руках по этой каше и в подъём мы его не выкатим и за три часа, а до темноты мне надо стоять на закрытой площадке за поворотом и работать по той точке, которая вас держит.
— Мне не нужно, чтобы вы работали. Мне нужно, чтобы вы не стояли поперёк.
— Мы и не будем стоять, — сказала она. — Мы подавим ему пулемёт, и ваша полуторка проедет своим ходом. Если вы заберёте тягач, вы получите машину, которая упрётся в те же сосны и будет вертеться перед ними, как все эти, — она кивнула на подводы, — а пушка останется в километре сзади, и ни ей, ни вам это не поможет.
Он смотрел на неё, и я видел, как в нём воюют две вещи: неготовность отступать перед сержантом с лейтенантом и то, что она сказала правду, которую он уже знал сам.
— Товарищ капитан, — сказал я. — Один вопрос, и я замолчу. Назовите машину, которая возьмёт орудие, если эта уйдёт с вами. Любую. Хоть в вашей колонне, хоть в соседней. Я схожу и попрошу сам.
Он обернулся и посмотрел вдоль дороги — на подводы, на полуторку с будкой, на лошадей, которых уже начали разворачивать, — и я видел, что он честно посмотрел, а не для вида.
— У меня нет, — сказал он.
— И у меня машины нет. Резервные кони пушку с дороги снимут, но вашего штаба и нашего боекомплекта на них не увезти.
— Это не делает меня неправым, сержант.
— Это не делает вас неправым, — согласился я. — Это делает так, что мы оба стоим.
— Осипов! — крикнул я, не оборачиваясь. — Связь есть?
— Даю, товарищ сержант! — отозвалось из кустов.
Он сидел там с аппаратом уже минут десять, и я его об этом не просил, — он просто увидел, куда идёт разговор, и связался с постом на придорожной линии: оттуда через коммутатор дали ротного.
— Куда даёшь? — спросил Орлов.
— Своему командиру роты, — сказал я. — Я обязан доложить, что получил приказ, который отменяет мою задачу. Пусть старшие между собой решают, а не я с вами на дороге.
Это была единственная законная дверь, и я в неё пошёл.
Я спустился к Осипову в кювет и взял трубку. Бортников отозвался через полминуты, и голос у него был, как всегда, такой, будто он только что закончил долгий разговор с кем-то ещё и уже устал.
— Гринёв.
— Фрол Игнатьич, докладываю. Колонна стоит перед завалом на девятом километре. Тут же капитан Орлов, требует передать тягач его штабу, отцепив орудие Самойловой. Я отказал и докладываю.
Пауза.
— Дай его.
Я позвал Орлова к аппарату и передал ему трубку. Он взял её так, будто делал одолжение, и заговорил быстро, и по первым же его словам стало ясно, что он привык таким тоном добиваться.
Что ему ответили, я не разобрал; сквозь треск различил имя Лаврова и слова о задаче батареи. Орлов отступил на полшага от аппарата, насколько позволял шнур, и сказал:
— Десять минут? Товарищ старший лейтенант, у меня...
И потом, через паузу:
— Понял.
Он отдал трубку не мне, а Осипову, что тоже было своего рода ответом.
— Десять минут, — сказал он мне. — Ваш ротный берёт на себя и подтверждает приказ Лаврова. Через десять минут вы показываете мне, что тут вообще можно пройти, иначе я возвращаюсь к этому разговору, и уже не с вами.
— Согласен.
— Я не спрашивал согласия.
— Тогда, товарищ капитан, ещё одно. — Я сказал это раньше, чем он повернулся уйти. — Дайте мне вашего человека. Одного. Связного, кого хотите. Пусть он идёт с передней группой и видит своими глазами, что делается. Тогда через десять минут вы будете верить не мне.
Он остановился.
Я потом много раз думал, зачем сказал это, и решил, что не из хитрости, а из злости: мне надоело, что человек стоит и считает, будто я тут отлыниваю с чужой машиной.
Но вышло хитро.
— Крохин! — крикнул Орлов. — Ко мне.
Подбежал невысокий боец с сумкой через плечо и ещё не отдышавшийся.
— Пойдёшь с ними. Смотри и мне доложишь. Не геройствовать.
— Есть.
— Десять минут, сержант, — повторил Орлов и пошёл обратно к своим повозкам, и я видел, как он на ходу кому-то там что-то говорит, и как двое его людей начинают сгонять подводы к обочине.
Это тоже было кое-что: он начал разбирать свою же пробку.
— Вера, — сказал я. — Мне нужен твой человек при мне, чтобы принимал ориентиры. И нужно, чтобы ты была готова с промежуточной, не с той, что за поворотом.
— С промежуточной у меня будет один сектор и полтора метра земли под колёсами.
— Мне нужен один сектор.
Она кивнула и ушла к орудию, на ходу натягивая рукавицу зубами.
Я собрал своих у переднего катка тягача.
— Слушайте коротко. Завал растащим, но не сразу. Сначала надо знать, чем нас накроют. Юдин, Хвостов — берёте правее, по краю ельника, там просека боковая, я её видел с вырубки. Не лезть далеко: ваше дело дойти до первого поворота и посмотреть, есть ли туда вообще ход. Рябцев идёт с вами и идёт впереди вас, и что он говорит, то и делаете.
Рябцев, сидевший на корточках у гусеничного следа и ковырявший что-то прутиком, поднял голову.
— На мины смотреть? — спросил он.
— На всё смотреть. Немец уходил не торопясь, у него было время и на сосны, и на остальное.
— Тогда я первым, — сказал Рябцев и встал. — И чтоб в затылок мне не дышали. Шагов десять между мной и первым.
Боковая просека начиналась шагах в шестидесяти от завала и уходила вправо и вниз, старая, заросшая по краям молодым осинником, но с явной колеёй посередине — не заметённой, свежей.
Юдин присел у входа и потрогал колею рукавицей.
— Товарищ сержант. Тут проходили, и недавно. Колесо узкое, повозка.
— Наша или ихняя?
— По колее не скажу. Но снег в следу ещё не осел.
Он поднялся и сделал два шага вперёд — и остановился сам, прежде чем я успел его окликнуть.
Вот за это я его с ноября держу при себе.
— Что? — спросил я.
— Да ничего, — сказал он с досадой на самого себя. — Просто подумал: прошла повозка, значит, чисто. А она, может, потому и прошла, что за ней потом ставили.
— Рябцев.
— Слышу, слышу.
Сапёр прошёл мимо нас, встал на колею, посмотрел вдоль неё долго, будто прицеливался, и пошёл, как ходят они все, — очень медленно и очень некрасиво, полусогнувшись, щупом вперёд, ставя ногу туда, где уже стоял щуп.
Он прошёл шагов двадцать, потом опустился на колени.
Мы стояли и смотрели ему в спину. Крохин, орловский связной, встал рядом со мной и дышал открытым ртом.
— Долго он? — спросил Крохин.
— Сколько надо.
— Мне капитану докладывать...
— Вот это и доложишь: сапёр работает. Он у тебя человек грамотный, поймёт.
Рябцев долго работал лёжа у края колеи. Отделив опасное место вешками, он проверил узкую полосу слева и провёл по ней след. Через десять шагов пришлось остановиться снова; к нам он вернулся только своим следом.
— Две обнаружил, оставил на месте, — сказал он, вернувшись к нам и вытирая ладони о полы шинели. — Обе у самой колеи, справа. Ставил не дурак, но торопился: маскировал снегом, а снег с тех пор подтаял и опять стал. Видно.
— Значит, дальше можно? — спросил Юдин.
— Не значит.
Рябцев сел на корточки и нарисовал прутиком по снегу кривую линию.
