— А как узнать?
— По звуку и по кромке. На каждой остановке смотрим, как договорились. Сегодня нитка одна; пойдёт новая бахрома — встанем. — Жаров вдруг хлопнул его по плечу, и Тимохин чуть не сел в снег. — Молодец, между прочим. Я на подъёме был занят рулём и слушал хуже тебя.
У мальчишки сделалось такое лицо, что я отвернулся, чтобы не мешать.
Мы прошли вперёд двести шагов до поворота и сложили пять ящиков у пней, под хворостом, и я оставил там Тихонова и молодого — того, что пришёл с последним пополнением и всё никак не мог запомнить, с какой стороны у него сектор.
— Слушайте оба. Отсюда не уходить, даже если мимо пойдёт вся дивизия и скажет, что вы им нужнее. Ящики артиллерийские, за ними придут наши же, вон тот тягач. Придут — отдадите под расписку в блокнот. Ясно?
— Ясно.
— Повтори.
Молодой повторил, сбившись один раз, и повторил ещё.
Я вернулся к машине. Жаров как раз запускал.
Мотор взял с третьего раза, схватил, выровнялся, и Тимохин влез на своё место на подножке, повернувшись лицом к кожуху, — теперь уже не по-мальчишески, а как человек, у которого есть должность.
— Пойду шагом, пока не прогреется как надо, — сказал Жаров в окно. — И ещё, Гринёв. Я тебе говорю при всех и буду говорить каждый раз: если я скажу «стоп», это будет не потому, что мне лень ехать.
— Я слышал в первый раз.
— В первый раз слышали все, а потом является кто-нибудь с двумя шпалами.
Тогда я ещё подумал, что он говорит вообще, для порядка.
Через двадцать минут выяснилось, что он говорил конкретно.
Мы прошли вырубку — быстро, растянувшись, не кучей, — и втянулись обратно под лес, и там дорога сразу встала.
Она встала не из-за нас. Впереди, метрах в двухстах, поперёк неё лежал завал: три сосны, сваленные крест-накрест, и с них не снятые сучья, и между ними набито ветками — работа не десяти минут и не случайного снаряда, а спокойная, с пилой. Немцы делали её, когда уходили, и делали с расчётом: место, где дорогу нельзя объехать, потому что справа склон, а слева заболоченная низина с редким мелколесьем, куда машина сядет по брюхо на втором метре.
Перед завалом уже собралось: две подводы, полуторка с будкой, какие-то люди с катушками, ещё подводы. Возницы кричали друг на друга. Кто-то пытался развернуться и уже загородил половину прохода.
А от полуторки к нам шёл капитан.
Он шёл быстро, широким шагом, и полы шинели у него разлетались, и ещё издали стало понятно, что он идёт не спрашивать.
— Чей тягач?
Я успел встать так, чтобы он вышел на меня, а не на Жарова.
— Сержант Гринёв. Машина за транспортной группой при батальоне, идёт по наряду с орудием.
— Капитан Орлов, — сказал он, не глядя на меня и глядя на тягач. — Отцепляй.
— Товарищ капитан...
— Ты слышал? Отцепляй пушку, разгружай кузов. Мой штаб стоит шестой час, у меня связь на колёсах и документы, и я должен быть за этим завалом ещё вчера. Машина пойдёт со мной.
— За завалом, — сказал я.
Орлов остановился, не дойдя до кабины.
— Что?
— Вы сказали — пойдёт с вами за завал. А завал лежит. Тягач ваш штаб через сосны не перенесёт.
Он наконец посмотрел на меня — коротко, снизу вверх по мне, хотя был со мной вровень ростом, и я знал этот взгляд: так смотрят, когда прикидывают, сколько времени займёт сломать.
— Завал растащат, — сказал он. — Тягач и растащит. У него лебёдка.
— Растащит, — согласился я. — Под огнём.
— Под каким огнём?
— Слышите?
Он прислушался. Постукивало по-прежнему, редко, лениво — и мне нужно было, чтобы он сам сложил эти звуки с тем, что видит.
— Там дальше немец сидит и держит выход из леса, — сказал я. — Мои у ельника его пока не видят, но он стреляет по одиночным. Как только на завале появятся люди с топорами и трос, он перестанет быть ленивым.
— Тем более, — сказал Орлов. — Тем более надо быстрее. Отцепляй пушку.
— Не отцеплю, товарищ капитан.
Он сделал паузу. Возницы сзади продолжали орать друг на друга, и на этом фоне его молчание было почти громким.
— Повтори.
— Не отцеплю, — сказал я. — Прошу вас отдать распоряжение письменно, и в нём указать, что орудие с боекомплектом остаётся здесь, у завала, до особого.
— Ты мне сейчас условия ставишь?
— Я прошу записать. Мне потом отвечать за пушку, которую я бросил на дороге.
— Ты будешь отвечать за неисполнение приказа старшего, — сказал он очень спокойно, и это спокойствие было хуже крика. — Я тебя под арест отправлю через пять минут, и поедет твой тягач всё равно, только уже без тебя. Тебе так больше нравится?
Я стоял и молчал, потому что понимал: он не блефует. Он мог. Капитан, не мой начальник, но старший, при исполнении, на дороге, где я ему мешаю, — мог.
И тут подошла Вера.
Она не козырнула, а просто встала рядом со мной, как становятся, когда уже решили встать.
— Лейтенант Самойлова, командир орудия, — сказала она. — Товарищ капитан, разрешите доложить по своей части.
— Ну.
— Если тягач сейчас уйдёт, орудие останется здесь. Резервная упряжка позади, но тяжёлый подъём с ней придётся брать отдельно, разгрузив передок. Вручную на руках по этой каше и в подъём мы его не выкатим и за три часа, а до темноты мне надо стоять на закрытой площадке за поворотом и работать по той точке, которая вас держит.
— Мне не нужно, чтобы вы работали. Мне нужно, чтобы вы не стояли поперёк.
— Мы и не будем стоять, — сказала она. — Мы подавим ему пулемёт, и ваша полуторка проедет своим ходом. Если вы заберёте тягач, вы получите машину, которая упрётся в те же сосны и будет вертеться перед ними, как все эти, — она кивнула на подводы, — а пушка останется в километре сзади, и ни ей, ни вам это не поможет.
Он смотрел на неё, и я видел, как в нём воюют две вещи: неготовность отступать перед сержантом с лейтенантом и то, что она сказала правду, которую он уже знал сам.
— Товарищ капитан, — сказал я. — Один вопрос, и я замолчу. Назовите машину, которая возьмёт орудие, если эта уйдёт с вами. Любую. Хоть в вашей колонне, хоть в соседней. Я схожу и попрошу сам.
Он обернулся и посмотрел вдоль дороги — на подводы, на полуторку с будкой, на лошадей, которых уже начали разворачивать, — и я видел, что он честно посмотрел, а не для вида.
— У меня нет, — сказал он.
— И у меня машины нет. Резервные кони пушку с дороги снимут, но вашего штаба и нашего боекомплекта на них не увезти.
— Это не делает меня неправым, сержант.
— Это не делает вас неправым, — согласился я. — Это делает так, что мы оба стоим.
— Осипов! — крикнул я, не оборачиваясь. — Связь есть?
— Даю, товарищ сержант! — отозвалось из кустов.
Он сидел там с аппаратом уже минут десять, и я его об этом не просил, — он просто увидел, куда идёт разговор, и связался с постом на придорожной линии: оттуда через коммутатор дали ротного.
— Куда даёшь? — спросил Орлов.
— Своему командиру роты, — сказал я. — Я обязан доложить, что получил приказ, который отменяет мою задачу. Пусть старшие между собой решают, а не я с вами на дороге.
Это была единственная законная дверь, и я в неё пошёл.
Я спустился к Осипову в кювет и взял трубку. Бортников отозвался через полминуты, и голос у него был, как всегда, такой, будто он только что закончил долгий разговор с кем-то ещё и уже устал.
— Гринёв.
— Фрол Игнатьич, докладываю. Колонна стоит перед завалом на девятом километре. Тут же капитан Орлов, требует передать тягач его штабу, отцепив орудие Самойловой. Я отказал и докладываю.
Пауза.
— Дай его.
Я позвал Орлова к аппарату и передал ему трубку. Он взял её так, будто делал одолжение, и заговорил быстро, и по первым же его словам стало ясно, что он привык таким тоном добиваться.
Что ему ответили, я не разобрал; сквозь треск различил имя Лаврова и слова о задаче батареи. Орлов отступил на полшага от аппарата, насколько позволял шнур, и сказал:
— Десять минут? Товарищ старший лейтенант, у меня...
И потом, через паузу:
— Понял.
Он отдал трубку не мне, а Осипову, что тоже было своего рода ответом.
— Десять минут, — сказал он мне. — Ваш ротный берёт на себя и подтверждает приказ Лаврова. Через десять минут вы показываете мне, что тут вообще можно пройти, иначе я возвращаюсь к этому разговору, и уже не с вами.
— Согласен.
— Я не спрашивал согласия.
— Тогда, товарищ капитан, ещё одно. — Я сказал это раньше, чем он повернулся уйти. — Дайте мне вашего человека. Одного. Связного, кого хотите. Пусть он идёт с передней группой и видит своими глазами, что делается. Тогда через десять минут вы будете верить не мне.
Он остановился.
Я потом много раз думал, зачем сказал это, и решил, что не из хитрости, а из злости: мне надоело, что человек стоит и считает, будто я тут отлыниваю с чужой машиной.
Но вышло хитро.
— Крохин! — крикнул Орлов. — Ко мне.
Подбежал невысокий боец с сумкой через плечо и ещё не отдышавшийся.
— Пойдёшь с ними. Смотри и мне доложишь. Не геройствовать.
— Есть.
— Десять минут, сержант, — повторил Орлов и пошёл обратно к своим повозкам, и я видел, как он на ходу кому-то там что-то говорит, и как двое его людей начинают сгонять подводы к обочине.
Это тоже было кое-что: он начал разбирать свою же пробку.
— Вера, — сказал я. — Мне нужен твой человек при мне, чтобы принимал ориентиры. И нужно, чтобы ты была готова с промежуточной, не с той, что за поворотом.
— С промежуточной у меня будет один сектор и полтора метра земли под колёсами.
— Мне нужен один сектор.
Она кивнула и ушла к орудию, на ходу натягивая рукавицу зубами.
Я собрал своих у переднего катка тягача.
— Слушайте коротко. Завал растащим, но не сразу. Сначала надо знать, чем нас накроют. Юдин, Хвостов — берёте правее, по краю ельника, там просека боковая, я её видел с вырубки. Не лезть далеко: ваше дело дойти до первого поворота и посмотреть, есть ли туда вообще ход. Рябцев идёт с вами и идёт впереди вас, и что он говорит, то и делаете.
Рябцев, сидевший на корточках у гусеничного следа и ковырявший что-то прутиком, поднял голову.
— На мины смотреть? — спросил он.
— На всё смотреть. Немец уходил не торопясь, у него было время и на сосны, и на остальное.
— Тогда я первым, — сказал Рябцев и встал. — И чтоб в затылок мне не дышали. Шагов десять между мной и первым.
