Боковая просека начиналась шагах в шестидесяти от завала и уходила вправо и вниз, старая, заросшая по краям молодым осинником, но с явной колеёй посередине — не заметённой, свежей.
Юдин присел у входа и потрогал колею рукавицей.
— Товарищ сержант. Тут проходили, и недавно. Колесо узкое, повозка.
— Наша или ихняя?
— По колее не скажу. Но снег в следу ещё не осел.
Он поднялся и сделал два шага вперёд — и остановился сам, прежде чем я успел его окликнуть.
Вот за это я его с ноября держу при себе.
— Что? — спросил я.
— Да ничего, — сказал он с досадой на самого себя. — Просто подумал: прошла повозка, значит, чисто. А она, может, потому и прошла, что за ней потом ставили.
— Рябцев.
— Слышу, слышу.
Сапёр прошёл мимо нас, встал на колею, посмотрел вдоль неё долго, будто прицеливался, и пошёл, как ходят они все, — очень медленно и очень некрасиво, полусогнувшись, щупом вперёд, ставя ногу туда, где уже стоял щуп.
Он прошёл шагов двадцать, потом опустился на колени.
Мы стояли и смотрели ему в спину. Крохин, орловский связной, встал рядом со мной и дышал открытым ртом.
— Долго он? — спросил Крохин.
— Сколько надо.
— Мне капитану докладывать...
— Вот это и доложишь: сапёр работает. Он у тебя человек грамотный, поймёт.
Рябцев долго работал лёжа у края колеи. Отделив опасное место вешками, он проверил узкую полосу слева и провёл по ней след. Через десять шагов пришлось остановиться снова; к нам он вернулся только своим следом.
— Две обнаружил, оставил на месте, — сказал он, вернувшись к нам и вытирая ладони о полы шинели. — Обе у самой колеи, справа. Ставил не дурак, но торопился: маскировал снегом, а снег с тех пор подтаял и опять стал. Видно.
— Значит, дальше можно? — спросил Юдин.
— Не значит.
Рябцев сел на корточки и нарисовал прутиком по снегу кривую линию.
— Вот колея. Он поставил здесь и здесь, с одной стороны. А дальше, где ему по уму надо было поставить третью, у него ничего нет. Метров на сорок пусто.
— Ну и хорошо.
— Ничего хорошего. Или у него кончились, или он туда не полез, потому что там и без него нехорошо, или он поставил такое, чего я с ходу не увижу. Я на пустое место не верю. Я верю, когда я сам проверил.
Глава 2
— Сколько тебе на эти сорок метров?
— Полчаса, если один. Двадцать минут, если мне никто не будет мешать и стоять над душой.
Я посмотрел на часы. Орловские десять минут уже истекали.
— Не годится, — сказал я. — Хорошо. Тогда так: просека дальше нам сегодня не нужна. Нам нужно знать одно — она есть или её нет. Она есть. Стоп, дальше не идём, ставь знак.
— Правильно, — сказал Рябцев с явным облегчением, потому что боялся, видно, что я его погоню.
Он выломал две жердины, воткнул крест-накрест поперёк колеи и повесил на них обрывок бинта — белое на белом, но всякий, кто идёт по просеке, увидит именно неестественность.
И в этот момент из-за поворота, там, за его сорока непроверенными метрами, кто-то крикнул.
Крикнул хрипло и коротко, будто сорвал голос ещё раньше:
— Э-эй! Живые есть?!
Мы все присели.
— Не отвечать, — сказал я тихо.
Он крикнул ещё раз, и в третий, и по тому, как он кричал — с надрывом, без страха быть услышанным немцами, а со страхом, что его не услышат свои, — мне показалось, что там свой, отчаявшийся дождаться помощи. Но голос ещё ничего не доказывал.
— Рябцев, проверь кромку слева, вдоль осинника. Юдин за тобой: посмотреть, кто кричит. По целине без проверки не шагать.
Они ушли. Когда Рябцев обозначил проход вдоль осинника, Юдин добрался до поворота и вернулся, красный и мокрый.
— Повозка, товарищ сержант. Связная, наша, с катушками. Лошадь убита, лежит в упряжи. Возница живой, сидит за колесом, нога, кажется, целая, но он оттуда встать боится: говорит, при нём тут двое подорвались.
— Сам он как туда попал?
— Говорит, ехал по просеке, ему сказали, что так ближе. Повозка прошла, а потом сзади рвануло.
Рябцев тихо выругался.
— Вот тебе и «прошла». Это она по своему следу прошла, а обратно они уже пошли по-другому.
— Крохин, — сказал я. — Ты хотел докладывать. Иди сейчас и доложи: на боковой просеке связная повозка, наши люди. Мы их выводим. Спроси у капитана, есть ли у него носильщики, но не жди ответа, возвращайся.
Крохин посмотрел на меня, потом на Рябцева, потом туда, откуда кричали.
— Я лучше тут останусь, — сказал он. — Я потом разом доложу.
— Как хочешь.
Выводить пошли двое: Хвостов и тот же Юдин, потому что Юдин уже прошёл за сапёром вдоль осинника, а Хвостов умел уговаривать людей, которые не хотят двигаться.
Я слышал, как Хвостов говорил ему оттуда — не шёпотом, а нормальным низким голосом, каким говорят с испуганной лошадью:
— Ты сиди, сиди. Ты не шевелись пока. Я к тебе не по твоему следу иду, я по проверенному, слева. Видишь меня? Ну вот и хорошо. Ты когда последний раз ел?
Возница что-то ответил.
— Ну вот и я говорю. Сейчас выйдем — и поедим.
Они вывели его, поддерживая с двух сторон, и он шёл сам, только очень медленно и всё время оглядывался на свою повозку.
Ему было лет сорок, борода в сосульках, шапка потеряна.
— Там имущество, — сказал он мне сразу, не здороваясь. — Там четыре катушки и аппараты. Я без них не могу.
— Сколько всего?
— Четыре катушки, два мешка и ящик.
— Ящик оставим.
— Как — оставим?
— Так. Ящик тяжёлый, за ним надо идти второй раз, а второго раза у нас нет. Катушки и мешки вынесем.
Он смотрел на меня и мялся, и я видел, что он сейчас скажет: тогда я сам пойду, — и что говорит он это не из храбрости, а из того же страха, из-за которого люди подписывают ведомости, не читая.
— Тебя за ящик кто спросит? — сказал я. — Фамилию и часть скажи.
— Селифанов. Связь батальона Орлова.
— Селифанов, за ящик спрошу я, и отвечу тоже я. Запиши, кому: сержант Гринёв, вторая рота. Понял?
Он кивнул.
Мешки и катушки таскали Хвостов с Юдиным по проверенному следу, по два конца, и на третьей ходке к ним, ни у кого не спросясь, пристроился Крохин.
Он взял мешок за один угол и понёс его вместе с Хвостовым, и по нему было видно, что мешок тяжелее, чем он рассчитывал, и что бросить теперь нельзя.
Когда всё лежало за укрытием, у комля большой ели, Крохин отдышался и сказал:
— Ну, теперь пойду доложу.
— Иди.
Он прошёл шагов пять, обернулся.
— Товарищ сержант. А вот эти катушки — они чьи?
— Ваши, — сказал я. — Соседи. Батальон Орлова, связь.
Он постоял ещё секунду и побежал.
Осипов в это время лежал в снегу шагах в тридцати, разложив на коленях свою сумку, и сращивал провод. Линия, идущая вдоль дороги, оборвалась где-то у завала — то ли сосной прихватило, то ли перебило осколком, — и он нашёл разрыв, зачистил концы ножом, скрутил и обмотал так же спокойно, как штопают носок.
— Есть, — сказал он, не поднимая головы. — Товарищ сержант, есть передовой наблюдатель.
— Говори.
— Через полковой коммутатор дал вашего артиллерийского наблюдателя. Говорит: пулемёт у них не на дороге. Пулемёт слева, в низине, на возвышении между двумя болотинами, там бугор с кустами. Оттуда вся полоса перед завалом простреливается вдоль. Говорит: они специально сосны так положили, чтоб все, кто будет их растаскивать, вылезли на одну линию.
Я попросил его повторить и повторил вслух сам, чтобы не переврать. Потом позвал человека Веры — того, что она мне дала, — и мы вместе, с его биноклем, отползли на кромку и несколько минут, не отрываясь, смотрели на бугор.
Бугор был. Кусты были. Больше ничего видно не было, но это ничего и не значило.
— Она достанет? — спросил я.
— С промежуточной — достанет. — Артиллерист опустил бинокль. — Только ей туда выходить надо, а как она туда выйдет, ей самой станет видно и её самоё станет видно.
— Значит, она сделает это тогда, когда он уже занят нами.
— Ага. То есть когда вы полезете на завал.
— Вот именно.
Я посмотрел на часы.
Десять минут прошли давно — прошло больше часа.
Но когда я возвращался к дороге, мне навстречу попался Крохин, уже без мешка, и он не сказал ничего, но кивнул мне на ходу, а у завала Орлов вместо разговора об аресте сказал коротко, не поворачиваясь:
— Мне доложили. Ладно. Что тебе нужно от меня?
— Уберите с прохода свои подводы ещё метров на сто назад, товарищ капитан. Когда мы возьмёмся за сосны, здесь будет неуютно.
Завал я обошёл пешком, вблизи, с правого края, где склон давал полметра мёртвого пространства.
Вблизи он был устроен умнее, чем казался.
