— Вот колея. Он поставил здесь и здесь, с одной стороны. А дальше, где ему по уму надо было поставить третью, у него ничего нет. Метров на сорок пусто.
— Ну и хорошо.
— Ничего хорошего. Или у него кончились, или он туда не полез, потому что там и без него нехорошо, или он поставил такое, чего я с ходу не увижу. Я на пустое место не верю. Я верю, когда я сам проверил.
Глава 2
— Сколько тебе на эти сорок метров?
— Полчаса, если один. Двадцать минут, если мне никто не будет мешать и стоять над душой.
Я посмотрел на часы. Орловские десять минут уже истекали.
— Не годится, — сказал я. — Хорошо. Тогда так: просека дальше нам сегодня не нужна. Нам нужно знать одно — она есть или её нет. Она есть. Стоп, дальше не идём, ставь знак.
— Правильно, — сказал Рябцев с явным облегчением, потому что боялся, видно, что я его погоню.
Он выломал две жердины, воткнул крест-накрест поперёк колеи и повесил на них обрывок бинта — белое на белом, но всякий, кто идёт по просеке, увидит именно неестественность.
И в этот момент из-за поворота, там, за его сорока непроверенными метрами, кто-то крикнул.
Крикнул хрипло и коротко, будто сорвал голос ещё раньше:
— Э-эй! Живые есть?!
Мы все присели.
— Не отвечать, — сказал я тихо.
Он крикнул ещё раз, и в третий, и по тому, как он кричал — с надрывом, без страха быть услышанным немцами, а со страхом, что его не услышат свои, — мне показалось, что там свой, отчаявшийся дождаться помощи. Но голос ещё ничего не доказывал.
— Рябцев, проверь кромку слева, вдоль осинника. Юдин за тобой: посмотреть, кто кричит. По целине без проверки не шагать.
Они ушли. Когда Рябцев обозначил проход вдоль осинника, Юдин добрался до поворота и вернулся, красный и мокрый.
— Повозка, товарищ сержант. Связная, наша, с катушками. Лошадь убита, лежит в упряжи. Возница живой, сидит за колесом, нога, кажется, целая, но он оттуда встать боится: говорит, при нём тут двое подорвались.
— Сам он как туда попал?
— Говорит, ехал по просеке, ему сказали, что так ближе. Повозка прошла, а потом сзади рвануло.
Рябцев тихо выругался.
— Вот тебе и «прошла». Это она по своему следу прошла, а обратно они уже пошли по-другому.
— Крохин, — сказал я. — Ты хотел докладывать. Иди сейчас и доложи: на боковой просеке связная повозка, наши люди. Мы их выводим. Спроси у капитана, есть ли у него носильщики, но не жди ответа, возвращайся.
Крохин посмотрел на меня, потом на Рябцева, потом туда, откуда кричали.
— Я лучше тут останусь, — сказал он. — Я потом разом доложу.
— Как хочешь.
Выводить пошли двое: Хвостов и тот же Юдин, потому что Юдин уже прошёл за сапёром вдоль осинника, а Хвостов умел уговаривать людей, которые не хотят двигаться.
Я слышал, как Хвостов говорил ему оттуда — не шёпотом, а нормальным низким голосом, каким говорят с испуганной лошадью:
— Ты сиди, сиди. Ты не шевелись пока. Я к тебе не по твоему следу иду, я по проверенному, слева. Видишь меня? Ну вот и хорошо. Ты когда последний раз ел?
Возница что-то ответил.
— Ну вот и я говорю. Сейчас выйдем — и поедим.
Они вывели его, поддерживая с двух сторон, и он шёл сам, только очень медленно и всё время оглядывался на свою повозку.
Ему было лет сорок, борода в сосульках, шапка потеряна.
— Там имущество, — сказал он мне сразу, не здороваясь. — Там четыре катушки и аппараты. Я без них не могу.
— Сколько всего?
— Четыре катушки, два мешка и ящик.
— Ящик оставим.
— Как — оставим?
— Так. Ящик тяжёлый, за ним надо идти второй раз, а второго раза у нас нет. Катушки и мешки вынесем.
Он смотрел на меня и мялся, и я видел, что он сейчас скажет: тогда я сам пойду, — и что говорит он это не из храбрости, а из того же страха, из-за которого люди подписывают ведомости, не читая.
— Тебя за ящик кто спросит? — сказал я. — Фамилию и часть скажи.
— Селифанов. Связь батальона Орлова.
— Селифанов, за ящик спрошу я, и отвечу тоже я. Запиши, кому: сержант Гринёв, вторая рота. Понял?
Он кивнул.
Мешки и катушки таскали Хвостов с Юдиным по проверенному следу, по два конца, и на третьей ходке к ним, ни у кого не спросясь, пристроился Крохин.
Он взял мешок за один угол и понёс его вместе с Хвостовым, и по нему было видно, что мешок тяжелее, чем он рассчитывал, и что бросить теперь нельзя.
Когда всё лежало за укрытием, у комля большой ели, Крохин отдышался и сказал:
— Ну, теперь пойду доложу.
— Иди.
Он прошёл шагов пять, обернулся.
— Товарищ сержант. А вот эти катушки — они чьи?
— Ваши, — сказал я. — Соседи. Батальон Орлова, связь.
Он постоял ещё секунду и побежал.
Осипов в это время лежал в снегу шагах в тридцати, разложив на коленях свою сумку, и сращивал провод. Линия, идущая вдоль дороги, оборвалась где-то у завала — то ли сосной прихватило, то ли перебило осколком, — и он нашёл разрыв, зачистил концы ножом, скрутил и обмотал так же спокойно, как штопают носок.
— Есть, — сказал он, не поднимая головы. — Товарищ сержант, есть передовой наблюдатель.
— Говори.
— Через полковой коммутатор дал вашего артиллерийского наблюдателя. Говорит: пулемёт у них не на дороге. Пулемёт слева, в низине, на возвышении между двумя болотинами, там бугор с кустами. Оттуда вся полоса перед завалом простреливается вдоль. Говорит: они специально сосны так положили, чтоб все, кто будет их растаскивать, вылезли на одну линию.
Я попросил его повторить и повторил вслух сам, чтобы не переврать. Потом позвал человека Веры — того, что она мне дала, — и мы вместе, с его биноклем, отползли на кромку и несколько минут, не отрываясь, смотрели на бугор.
Бугор был. Кусты были. Больше ничего видно не было, но это ничего и не значило.
— Она достанет? — спросил я.
— С промежуточной — достанет. — Артиллерист опустил бинокль. — Только ей туда выходить надо, а как она туда выйдет, ей самой станет видно и её самоё станет видно.
— Значит, она сделает это тогда, когда он уже занят нами.
— Ага. То есть когда вы полезете на завал.
— Вот именно.
Я посмотрел на часы.
Десять минут прошли давно — прошло больше часа.
Но когда я возвращался к дороге, мне навстречу попался Крохин, уже без мешка, и он не сказал ничего, но кивнул мне на ходу, а у завала Орлов вместо разговора об аресте сказал коротко, не поворачиваясь:
— Мне доложили. Ладно. Что тебе нужно от меня?
— Уберите с прохода свои подводы ещё метров на сто назад, товарищ капитан. Когда мы возьмёмся за сосны, здесь будет неуютно.
Завал я обошёл пешком, вблизи, с правого края, где склон давал полметра мёртвого пространства.
Вблизи он был устроен умнее, чем казался.
Три сосны лежали не просто накрест. Нижняя, самая толстая, легла поперёк дороги и упёрлась комлем в склон, а вершиной ушла в канаву; на неё сверху навалили две другие, и сучья у всех трёх были не обрублены, а наоборот — подрублены и завёрнуты внутрь, так что получилась не куча брёвен, а плетень, в котором каждое движение одного дерева цепляет два остальных.
— Если тянуть верхнюю, — сказал Жаров, присев рядом со мной, — она пойдёт и потянет за собой среднюю, а средняя ляжет мне поперёк, и я потом буду её разбирать вручную, под ихним пулемётом.
— А если нижнюю?
— Нижнюю я с места не сдвину. Она в склон уперлась. У меня трос лопнет раньше.
— Тогда что?
Он помолчал, глядя.
— Тогда среднюю. Вот эту. Её надо взять не за комель, а вот тут, ближе к середине, и тянуть не назад, а вбок, под угол. Тогда она вывернется из-под верхней и ляжет вдоль, а не поперёк, и проход будет по правому краю. Узкий будет, но полуторка пройдёт.
— Тебе надо машину подводить туда?
— Надо. Но не к самому завалу. Метров за тридцать, вон на тот бугорок, и там я развернусь боком. Тридцать метров — это разница между «он меня видит» и «он меня, может, и не видит».
Хвостов с топором уже ходил вдоль плетня и высматривал, за что цеплять.
— Командир! — позвал он вполголоса. — Тут сук в землю вошёл. Он как якорь. Пока его не снимем, хоть тресни.
— Снимешь?
— Снять — три удара. Только я эти три удара буду делать стоя.
Мы посмотрели друг на друга.
— Лягут два раза, — сказал он. — Первый раз он по мне промажет, потому что я быстро. Второй раз не промажет.
— Значит, второго раза не будет. Ты рубишь в тот момент, когда Самойлова начинает работать, и ни секундой раньше. До этого лежишь вон там, за комлем, и держишь топор в руках, а не ищешь его по карманам.
Жаров с Хвостовым заранее размотали трос и протянули свободный конец к комлю, за которым предстояло ждать. У машины оставили слабину на короткий выход к бугорку.
Порядок вышел такой.
Тимохин отогнал всех лишних с линии троса и встал так, чтобы видеть и трос, и Жарова в кабине, и людей за завалом. Свою работу он теперь знал: не тянуть, не толкать, а следить, чтобы под натянутым тросом не оказалось человека. Мы уже видели в ноябре, что делает лопнувший трос с тем, кто стоит в его плоскости.
Юдин с двумя людьми ушёл влево, к канаве, — не стрелять, а смотреть за низиной, чтобы немец не вздумал послать оттуда пару с гранатами.
Вера со своим расчётом выкатила орудие на руках на промежуточное место: короткий бугор у самой кромки леса, с которого бугор с кустами был виден как на ладони — и с которого, разумеется, она была видна точно так же.
Я лежал за комлем рядом с Хвостовым и смотрел на часы, потому что мы условились не по сигналу — сигнал в таком деле запаздывает, — а по времени.
— Пошёл, — сказал я.
Жаров дал газ, и тягач полез на бугорок, разворачиваясь.
Немец увидел его сразу.
Пулемёт заработал не лениво, как всё утро, а деловито, длинными, и первая же очередь прошла по мёрзлой каше перед машиной, вспахав её в двух шагах от переднего катка.
И в ту же секунду ударила Вера.
Сорокапятка бьёт резко и зло, без раската, и от первого её выстрела у меня, как всегда, дёрнулось в ушах. Первый лёг с недолётом, в склон бугра, подняв чёрное. Второй — через шесть или семь секунд, не больше, — лёг в кусты.
