— Собирался, — сказал он. — Но правильно, что не стал.
Он надел варежку.
— Про эшелон я сегодня же доложу и Баранова поддержу. Разрешат или нет — не от меня. А бумагу свою убери во внутренний карман и не потеряй, их не выписывают дважды.
Он ушёл, а я остался стоять у ворот с этим листком.
В сарае гудел ветер в трубе. Под навесом стоял тягач с открытым кожухом, у станка за перегородкой светил фонарь над пустыми салазками, а за огородами, в темноте, в восьми километрах отсюда, стоял на разъезде чужой поезд с трубой, как у бани, и в нём под брезентом лежала железная штука с криво заваренной лапой.
Я сложил направление вчетверо и убрал во внутренний карман, к письму.
Потом позвал Тимохина:
— Найди Юдина. Скажи, чтоб пришёл сюда. И пусть захватит списки — те, что у него в планшете, по отделению, с обувью и с патронами.
— Сейчас?
— Сейчас.
Юдин пришёл через десять минут, запыхавшийся, с планшетом под мышкой, и посмотрел на меня настороженно, как смотрят на командира, который зачем-то вызвал ночью.
— Садись, — сказал я и подвинул ему второй ящик. — Разбираем по порядку: кто у нас завтра в наряде, у кого что из имущества, кому что должны и кто чего не умеет.
— А зачем сейчас, товарищ сержант? — спросил он. — Мы ж это в воскресенье делали.
Я освободил перед Юдиным место на крышке ящика и отодвинул свои бумаги.
— Затем, что в воскресенье делали мы с тобой, — сказал я. — А теперь делаешь ты, а я слушаю.
Глава 4
Пустые салазки под станком были обидно чистые. Там, где полгода стоял мотор, чугун не ржавел, и на тёмном от масла полу остался светлый прямоугольник с четырьмя дырами по углам, и в дырах торчали обломанные болты.
— Вот и весь разговор, — сказал Круглов. — Станок есть, резец есть, я есть. Крутить нечем.
Лавров вернулся в мастерскую незадолго до полуночи. Я вынул выданное им направление, и он сверил фамилию и срок.
— Гринёв, — сказал он. — Сборный пункт — Кубинка. Машина за сержантами придёт послезавтра в восемь утра. Сутки с небольшим у тебя есть, и я тебе их не подарю, а сдам под расписку: за сутки ты мне должен вернуть тягач в строй и передать отделение так, чтобы я потом не бегал искать, кто у них старший.
— А эшелон?
— А эшелон уйдёт утром. — Он посмотрел на Круглова. — Семён Петрович говорит, ночью ещё стоит.
— Стоит, — сказал Круглов. — Мне бабы с водокачки сказали, они там кипяток немцам таскают. На третьем пути, ремонтный. Платформа с барахлом, два крытых, паровоз под парами держат, но сцепки не тянуты.
Лавров вернул мне лист. Я ещё раз прочитал строку с датой и убрал направление за пазуху.
— Товарищ майор, разрешите работать по порядку. Сначала мотор, потом отделение, потом курсы.
— По порядку — это как?
— Мотор — сегодня ночью и только мотор. Не эшелон, не эффектный налёт на станцию. Один предмет, известный, с известным весом.
Лавров дождался, пока я застегну карман.
— Баранов пойдёт старшим. Он уже был у начальства, ему разрешили ограниченный выход с отходом до четырёх ноль-ноль. Слушай его и не бегай впереди. — Он помолчал. — И вот что, Гринёв. Если ты там хоть одного человека положишь ради железа, я тебе это железо в личное дело вложу.
Он ушёл. Круглов вытер руки о фартук, поверх которого была надета телогрейка, и сказал:
— Пойдём, покажу, чего вы там искать будете. А то принесёте мне чужую железяку.
Мотор он показал на соседнем, разбитом станке — такой же, говорил он, «в аккурат брат». Чугунная станина, лапы с четырьмя отверстиями, клеммная коробка сбоку, вал с насаженным шкивом.
— Вес? — спросил Жаров.
— Пудов семь. Может, семь с четвертью.
Жаров обошёл станок кругом и потрогал станину сверху, потом сбоку, потом присел и посмотрел снизу.
— Семён Петрович. Вот тут, за станину, поднимать можно?
— За станину можно. За коробку нельзя, оторвёшь. За вал не вздумай, погнёте — и всё, привозите обратно, я его вам не выправлю. — Он показал пальцем в потолок, на балку с крюком, под которой у него стоял станок. — У меня вот она, балка. Я его сюда на таль подниму. А у вас там балки не будет, у вас будут руки и верёвка. Значит, вязать надо так, чтоб он в верёвке сидел, как в люльке.
— А клеммы?
— Клеммы мне нужны. Если оторвут провода под корень, я их вытяну, но там ещё крышка, и если крышку потеряете, зимой в неё натечёт. — Круглов посмотрел на меня. — Слышишь, сержант? Крышка маленькая, а без неё мотор — не мотор.
— Крышка, — повторил я и загнул палец. — Запомнил.
— И болты с шайбами, какие на лапах остались. Мои-то вон, обломаны. Если у ихнего лапы целые с болтами — снимайте вместе.
— Ещё что?
Круглов задумался и назвал ещё три вещи: шкив с вала снимать не надо, пусть едет как есть; если рядом лежит пусковое сопротивление в ящике — брать, это к мотору; а вот трансмиссионные ремни не брать ни в коем случае, потому что своих у него хватает, а чужие будут лишний вес.
Вот это меня и успокоило. Мы не собирались грабить эшелон. Мы собирались взять одну вещь и четыре мелочи к ней, и я мог всё это перечислить вслух и потребовать повторить.
Тимохин попробовал вязать. Он взял конец верёвки и завёл его вокруг станины разбитого мотора так, как ему показалось правильным, — с одного захода, петлёй под самый низ.
Круглов посмотрел и снял верёвку с мотора.
— Переделай.
— А чего?
— Того. Ты его сейчас поднимешь, он крутанётся и сядет тебе на руку. Заводи с двух сторон и выше середины. — Мастер показал руками. — Груз висит спокойно, когда верёвка выше его пуза. А ты ему под брюхо подлез.
Тимохин переделал. Со второго раза Круглов кивнул, а с третьего сам взялся за петлю и дёрнул вниз, проверяя.
— Вот. Теперь он у тебя не поедет.
— Тимохин, — сказал я, указывая на разобранный мотор. — Кто снимает?
— Мы с Николаем Степановичем.
— А ты что делаешь, когда его сняли?
— Принимаю на тележку.
— Куда именно принимаешь?
Он замялся. И тут выяснилось то, ради чего я и спрашивал: он знал слова «на тележку», но не знал, что тележка стоит на рельсах, а уходить нам придётся не по рельсам.
— Значит, так, — сказал я. — Тележку мы катим по путям до стрелки, а дальше рельсы поворачивают не туда, куда нам надо. Там мы мотор с тележки снимаем и несём на руках — сколько?
— Сколько-то, — сказал Тимохин.
— Шагов двести. По насыпи вниз, потом по канаве. Четверо несут, двое меняют. Ты сейчас представь эти двести шагов, и если у тебя там есть непонятное место — скажи сейчас, а не когда мы будем стоять с семью пудами на весу.
Тимохин честно представил. Я видел, как он представляет: у него зашевелились губы.
— Спуск с насыпи, — сказал он. — Там наледь. Мы его на спуске уроним.
— Правильно. Хвостов!
Хвостов оторвался от своего дела — он подгонял древко к какой-то железке — и посмотрел.
— На спуске делаешь ступени. Заранее, до всего. Лопату возьмёшь у Круглова.
— Сделаю, — отозвался Хвостов.
Круглов указал за горн:
— Лопата там. Только верни. Черенок сам сушил.
К Баранову мы вышли в половине первого. Он ждал у крайней избы с разведчиком — маленьким, в маскхалате поверх ватника, с мокрым от снега лицом.
— Стоит, — сказал разведчик, не здороваясь, и показал в сторону путей. — Только состав сдвинулся. Платформа теперь не против водокачки, а дальше, против пакгауза, шагов на сорок.
— Караул? — спросил Баранов.
— Парный. Ходят от паровоза до третьего вагона и обратно. Между вторым крытым и платформой промежуток, там они не ходят, там кучи щебня и не видно ничего.
— Провод?
— Есть провод. От будки к первому вагону. По земле лежит, присыпан.
Осипов, который до этого молчал, сказал:
— Один?
— Один я видел.
— Значит, буду резать тот, который вижу. — Осипов посмотрел на меня. — Андрей Кузьмич, только я вам сразу скажу: я им связь не отключу. Я перережу одну линию, которую мы нашли. У них может быть ещё и рация в вагоне, и посыльный на ногах.
— Понял. Мне и не надо отключать. Мне надо, чтобы будка не позвонила первой.
Баранов разложил на колене клочок бумаги и провёл ногтем.
— Тогда так. Заходим за складской насыпью, там нас не видно ни от будки, ни от паровоза. Отход — обратно тем же местом, сбор у сожжённой цистерны, время — четыре ноль-ноль, и это не пожелание. В четыре я снимаюсь с теми, кто есть.
— С теми, кто есть? — переспросил Тимохин.
— С теми, кто есть, — спокойно повторил Баранов. — Поэтому ты будь среди тех, кто есть.
Он поднял глаза на Юдина.
— Ты держишь промежуток между вторым крытым и платформой. Не догоняешь, не преследуешь, не гонишься за тем, кто от тебя побежал. Если побежал — значит, он уже кому-то кричит, и твоё дело не он, а проход. Понял?
— Понял, — сказал Юдин.
Я посмотрел на него сбоку. Он за эти месяцы вытянулся и осунулся, и голос у него стал ниже, и то, что раньше он говорил с придыханием, теперь говорил ровно. Но ответил он не «есть», а «понял» — и я знал, что это значит: он ответ обдумал.
Снег шёл редкий и косой, с ветром вдоль путей, и это было хорошо, потому что вдоль путей сносило и наши следы, и наш звук.
За складской насыпью мы пролежали минут двадцать. Оттуда были видны платформа и её груз: тёмная куча под брезентом, из-под которой торчали углы, и на самом краю, под самым бортом, — мотор. Его нельзя было спутать: круглый, приземистый, с торчащим валом, и он стоял отдельно от всего, снятый и приготовленный к погрузке в крытый.
— Они его сами сняли, — шепнул Жаров мне в ухо. — Он уже на подушках стоит, на шпальных обрезках. Нам его только с борта спустить.
— Хвостов, ступени?
— Готовы. Четыре штуки, и внизу я насыпал.
Караульные прошли к паровозу и обратно. Я сосчитал: от разворота до разворота — сто десять шагов, и на промежуток между вторым крытым и платформой они не заглядывали ни разу, потому что там были кучи щебня и туда надо было лезть.
Баранов тронул меня за плечо и показал двумя пальцами вперёд.
Юдин с двумя бойцами ушёл первым и растворился у щебня. Осипов пополз влево, к присыпанному проводу, и я потерял его почти сразу — он полз хорошо, по-кошачьи, как ползают связисты, которые всю жизнь таскают катушку на пузе.
Мы с Хвостовым вышли к платформе.
Площадка у мотора была завалена — вот это и была первая работа, о которой я заранее не подумал и которую увидел только вблизи: чтобы снять мотор с борта, надо было сначала убрать две снятые мостовые накладки, тяжёлые, скользкие, и моток проволоки.
Хвостов взялся за первую накладку, и она пошла с таким звуком, что у меня внутри всё оборвалось, — по железу, длинно.
Мы замерли.
Караульный у паровоза остановился, повернулся, постоял. Ветер бросил в нас снегом.
