Он пошёл дальше.
Дальше мы таскали накладки по одной, с прокладкой из моей шапки под нижний край, и это было медленно, и я всё время чувствовал спиной, сколько минут уходит.
— Чисто, — выдохнул Хвостов.
Жаров и Тимохин поднялись на платформу. Верёвку они завели, как учил Круглов, — с двух сторон, выше середины. Я стоял внизу, сбоку, не под грузом, и держал конец, чтобы мотор не пошёл маятником.
Он пошёл вбок на первом же дюйме.
— Стой, — сказал Жаров, не повышая голоса ни на волос. — Стой, стой. Лапой зацепился.
Мотор висел на четверть пальца над своими шпальными обрезками, и задняя лапа у него зашла под окантовку борта — та самая лапа с целыми болтами, которую велел брать Круглов.
— Хвостов, освободи проход, — сказал Жаров. — Вон тот кусок убери, он мне под ногу лезет. Тимохин, не тяни. Не тяни, я сказал. Дай слабину на пол-ладони.
Тимохин дал. Жаров изменил угол — чуть-чуть, качнув верёвку от себя, — и лапа вышла.
И в эту секунду со стороны паровоза крикнули.
Крикнули не нам. Крикнули кому-то своему, но громко и тревожно, и сразу за этим ударила очередь — не по нам, вдоль состава, наугад, — и щебень у второго крытого зашуршал, и я услышал, как отвечает Юдин: два коротких, потом ещё два.
— Работаем, — сказал Жаров. — Не бросай верёвку. Опускай ровно.
Вот тут я понял одну вещь, которую раньше знал словами, а теперь узнал телом: быстро получается не тогда, когда все начинают дёргаться, а когда каждый продолжает своё.
Мотор сел на тележку. Тележка просела и заскрипела. Тимохин с Хвостовым уже вязали его к раме — накрест, как показывал Круглов.
— Крышка! — крикнул я. — Тимохин, коробка!
Он на секунду завис, потом сообразил, скользнул обратно на платформу, отвинтил — пальцами, без ключа, там была барашковая гайка — маленькую жестяную крышку, сунул за пазуху и спрыгнул.
Пусковой ящик лежал там же. Я взял его сам, потому что он был лёгкий.
Со стороны паровоза лязгнуло — длинно, по всему составу, от головы к хвосту: паровоз выбирал сцепки.
Баранов свистнул.
Свист был условленный: один длинный — прекратить набор, всё, что не в руках, оставить.
Я обернулся. Наш второй боец — Сёмушкин, из последнего пополнения, здоровый парень с деревенскими руками, — стоял у крытого с ящиком инструментов, который он успел выволочь, и ящик был тяжёлый, литой, из тех, которые жалко бросать именно потому, что они хорошие.
— Бросай! — крикнул я.
Он не бросил. Он потащил его к нам — а между ним и нами была сцепка, и через сцепку с таким ящиком не перелезешь, а обходить надо было в другую сторону, где ходил караул.
Я оставил пусковой ящик на тележке и пошёл к нему.
Он уже лез. Он поставил ящик на буфер, полез сам, и ящик пополз, и он ухватил его и повис между двумя вагонами, в том самом месте, где через полминуты должны были сойтись сцепки.
— Руку!
Он посмотрел на меня поверх ящика, и в лице у него было упрямство, и вот это упрямство меня по-настоящему напугало.
— Сёмушкин. Ящик — бросай. Руку — давай.
Он разжал пальцы. Ящик упал между путей с тем звуком, с каким падает всё хорошее и ненужное. Я поймал его за запястье с другой стороны сцепки и вытянул к себе, и он перевалился, ободрав щёку о буфер, и мы побежали.
Состав двинулся, когда мы уже были на насыпи. Он двигался медленно, лениво, и лязг шёл по нему волной, и под этот лязг нас не было слышно совсем.
На спуске Хвостовские ступени себя оправдали. Мы сняли мотор с тележки наверху — тележка была рельсовая, дальше ей хода не было — и понесли вчетвером, а Хвостов и Сёмушкин шли рядом и меняли по счёту. Двести шагов оказались длиннее, чем двести шагов. На середине канавы Тимохин поскользнулся, и мы поставили мотор прямо в снег, и стояли над ним, дыша, как загнанные лошади, и я считал секунды и не давал считать вслух.
У сожжённой цистерны Баранов пересчитал людей.
— Восемь. Все.
— Линию резал? — спросил он у Осипова.
— Резал. Ту, которую видел, у самой будки, и концы развёл в стороны, чтоб не сразу срастили. — Осипов вытер нос рукавицей. — Только они всё равно заорали. Значит, у них было чем крикнуть и без провода.
— Значит, было, — сказал Баранов. — А будка молчала, и нам этого хватило.
Юдин стоял без шапки — потерял её у щебня — и волосы у него были мокрые и уже схватывались на морозе. Он шагнул к Баранову.
— Товарищ сержант, я не пошёл за ним.
— За кем? — спросил Баранов.
— За тем, который побежал. Он побежал вдоль пакгауза, и у меня был сектор, и я его отпустил, как приказано.
— Правильно отпустил, — сказал Баранов.
— Он потом кричал, — сказал Юдин с непонятной обидой. — Из-за него и стрелять начали.
— Он бы и без тебя кричал, — сказал я. Юдин повернулся ко мне. Только ты бы в это время был у пакгауза, а не в проходе, и они бы вышли нам в спину.
Мотор мы проверили тут же, при свете Барановского фонаря, прикрытого рукой. Четыре лапы с болтами — целы. Клеммная коробка — на месте, крышка — у Тимохина за пазухой, он её вынул и показал, и на ней остался отпечаток его же пальца в масле. Вал — прямой; Жаров проверил, прокатив ладонью, и сказал: «Не бит».
Пусковой ящик остался на тележке у стрелки. Я вспомнил об этом на середине канавы. Возвращаться под выстрелы за ним не стал и никого не послал.
За тот ящик с инструментом, который я бросил между вагонами, у меня внутри осталась заноза, и она сидела всю дорогу. Хороший был ящик.
Но в мастерскую мы принесли то, за чем шли, и людей принесли столько же, сколько взяли.
Круглов не спал. Он сидел на табурете у холодного горна в телогрейке и валенках, и когда мы внесли мотор на двух жердях, он не вскочил и не обрадовался, а показал пальцем:
— Туда. На верстак не ставь, верстак не выдержит. На пол, на доски.
Потом он присел над мотором, как ветеринар над скотиной, и стал его смотреть: лапы, вал, коробку. Крышку взял у Тимохина, обтёр о фартук, приставил на место, покрутил барашек.
— Это ваша?
— Тимохин снял.
— Молодец Тимохин. — Он отложил крышку. — А пусковой ящик?
— Остался на тележке, — сказал я. — Когда снимали мотор, забыли. Потом было поздно возвращаться.
Круглов помолчал над разложенным железом.
— Людей из-за него не гоняй. Свой подберу от разбитого станка, только повозиться придётся. — Он нагнулся снова. — А вот это гнутое. Вот эта планка. Кто на неё наступил?
— Я, — сказал Хвостов. — На платформе.
— Значит, выбросим. У меня своя найдётся, я такие сам режу. — Круглов поднялся, охнув. — Николай Степанович, ты мелочь-то сохранил? Болты с шайбами?
Жаров вынул из кармана тряпицу и развернул её на верстаке. Восемь болтов, десять шайб, две гайки.
— Вот за это спасибо, — сказал Круглов. — Без этого я бы тебе до обеда искал, чем прижать.
Мне досталось смотреть. Это было непривычно и, оказалось, полезно: я стоял и ничего не делал, кроме того, что подавал, когда просили, и таскал, когда говорили, и за эту ночь узнал про железо больше, чем за все свои прежние разговоры о нём.
Тимохину дали скребок и велели чистить посадочное место на салазках.
Он чистил минут пять, потом остановился.
— Семён Петрович, а чего мы время тянем? Он же встанет и так.
Круглов подошёл, забрал у него скребок, провёл им по салазкам и показал ученику на свет тонкую полоску слежавшейся грязи с окалиной.
— Встанет, — согласился он. — На вот этом встанет. И будет у тебя мотор стоять не на всех четырёх лапах, а на трёх с половиной. А ему крутиться. И он тебе всю ночь будет вот эту грязь трамбовать, пока не сядет косо, и вал у него пойдёт наперекос, и ремень слезет. Ты скребком сейчас три минуты работаешь, а мне потом неделю жить.
Тимохин взял скребок обратно и чистил уже без вопросов, и я заметил, что он стал чистить дольше, чем требовалось, — так бывает, когда человеку впервые объяснили, а не приказали.
Мотор поставили в четвёртом часу. Круглов затянул лапы накрест, не подряд, и подложил под одну тонкую пластинку, попробовав щупом зазор; потом долго возился с проводами и клеммами, бормоча под нос что-то злое про немцев, которые «жилу режут по живому, а не по колодке».
— Отойдите, — сказал он наконец. — Все отойдите, и руки уберите с железа.
Мы отошли. Пусковой ящик от разбитого станка уже стоял рядом, закреплённый на доске; Круглов проверил его ещё раз и включил рубильник.
Мотор взвыл, дрогнул и пошёл, и трансмиссионный вал под потолком закрутился, и по мастерской поплыл давно забытый здесь ровный гул, от которого сразу стало теплее, хотя теплее не стало.
Круглов слушал, наклонив голову.
Через полминуты он выключил.
— Чего? — сказал Жаров.
— Бьёт.
— Я не слышу.
— Ты машину слушаешь, а я станок. Мне на нём резец водить. — Круглов уже стоял на коленях с ключом. — Лапа третья. Я её перетянул, а надо было наоборот.
Он отпустил, переложил пластинку, затянул заново, и снова гонял вхолостую, и снова слушал, и только на третий раз сказал:
— Вот теперь ровно.
И даже тогда он не полез сразу к тому, что нам было нужно. Он взял из угла кусок какой-то старой оси, зажал в патрон и снял с неё стружку — тонкую, синеватую, завившуюся в спираль, — и после остановки станка подцепил эту стружку крючком, и посмотрел на неё, и только после этого повернулся к нам:
— Ну, показывай свой шкив.
Шкив с тягача Жаров принёс ещё с вечера. Он положил его на верстак рядом с обломком старого ремня и ничего не стал объяснять — просто положил рядом.
Круглов взял шкив, покрутил, провёл пальцем по ободу и остановился.
— Тимохин, иди сюда. Палец давай. Не бойся, не порежет, он тупой уже. Чувствуешь?
— Заусеница, — сказал Тимохин, не убирая пальца.
— Заусеница. А теперь смотри на ремень.
На обрезке ремня, у самого края, шла ровная косая насечка — как будто кто-то методично, по сантиметру, резал его ножом.
— Это она и резала, — сказал Круглов. — Каждый оборот по разу. Он у вас сколько прошёл?
— Один рейс с пушкой и обратно, — сказал Жаров.
— И порвался.
— И порвался.
— А ты его подтягивал?
Жаров помолчал.
— Подтягивал. Два раза.
— Вот и всё, — сказал Круглов и положил шкив на верстак ободом кверху. — Вот тебе, Тимохин, вся наука. Ремень грелся, потому что его резало. Николай Степанович, как человек честный, подтягивал — и прижимал его к этой самой заусенице плотнее. Чем он больше о нём заботился, тем быстрее его губил. А виновата железка на семь копеек.
Тимохин посмотрел на Жарова. Жаров пожал плечами — без обиды, спокойно, как человек, который в своём деле давно перестал стыдиться того, что не всеведущ.
Глава 5
— В поле я его иначе и не мог, — сказал он. — В поле у меня выбор: подтянуть или встать посреди дороги с пушкой на крюке.
— И правильно подтянул, — сказал Круглов. — Это называется — довезти. А теперь будет называться — починить. Разница в том, что после починки ты про этот шкив год не вспомнишь.
Заготовку он выбрал из четырёх, простукав каждую. Потом мерил — и мерить заставил Тимохина, вдвоём, с обеих сторон, и трижды переспрашивал цифру, пока Тимохин не начал злиться.
