— А то, что так не ставят, когда хотят взорвать. — Он поднял на меня глаза. — Так ставят, когда хотят, чтобы пришёл дурак и начал крутить.
У меня по спине прошло холодом.
— Ловушка?
— Не обязательно ловушка. Может, просто показуха: мол, вот тут заряд, вот его снимай, а мы пока со второго всё сделаем. — Он мотнул головой назад, к механизмам. — Вот тот, у затвора, — настоящий. Там кабель в трубе, труба утоплена в стену, и идёт она не сюда, а туда. — Он показал вверх, к дороге, к будке.
— К посту.
— К посту. И вот до того места я дойти не могу. Там караул, там открытое, и там их машинка.
Он не стал снимать открытый заряд. Я сначала не понял и спросил.
— Сниму — они утром увидят, что он снят, — сказал Рябцев. — И поймут, что тут были. И тогда они рванут не завтра, а сегодня ночью. А так пусть висит.
Юдин от двери шепнул:
— Один пошёл к будке. Второй у угла, смотрит вниз, он меня почти видит.
Я подошёл и посмотрел.
Немец у угла действительно стоял так, что до него было шагов сорок и он был спиной. Я почувствовал, как у меня сами собой напряглись пальцы: его можно было взять. Взять живым, тихо, вдвоём, и он бы рассказал про будку, про машинку, про срок.
Я удержал Юдина за плечо у самого проёма.
— Не надо, — шепнул я ему в ухо, и он замер.
— Я тихо.
— Юдин. Если он не вернётся к смене, они поймут, что мы тут. И тогда они не побегут его искать, они замкнут.
Он выдохнул через нос и опустил плечи.
— Понял.
Наблюдателя с высокого берега вызвал Осипов через двадцать минут после того, как мы вернулись в сарай.
Он снял наушник и сказал, глядя на меня:
— Товарищ младший лейтенант. С поста на высотке докладывают: у будки на дороге движение. Вытащили катушку. Разматывают к плотине.
— Точно катушку?
— Он говорит: «разматывают что-то на барабане». — Осипов помолчал. — Может, и не запал. А может, и запал.
И вот тут мы перестали спорить о часах.
Потому что спор о том, сколько у нас осталось — сутки или три часа, — не давал ничего: работа у шлюза занимала столько, сколько занимала, и начинать её надо было немедленно в обоих случаях.
Сиротин, услышав приказ отходить от плотины, вдруг сказал громко и обиженно:
— Так мы что же, зря ходили? Мы их так и оставим?
— Не зря, — сказал я. — Мы теперь знаем, где настоящий.
— И что толку, если мы его не сняли!
Я не стал ему объяснять при всех, потому что объяснять надо делом.
— Бери мешок, — сказал я. — Пойдёшь с Рябцевым. Понесёшь инструмент и будешь ему светить.
Сиротин подхватил мешок обеими руками, перекинул лямку через плечо и встал за сапёром. Рябцев молча поправил ему тяжёлый конец: так инструмент не бил по колену.
Отходили тем же путём. Рябцев обозначил дорогу, по которой мы уже проходили, и велел идти по своим же следам — не потому, что там мины, а потому, что там точно есть дно.
Я вышел последним, дождавшись, пока пройдёт пара, которая держала выход.
Наблюдение за машинным помещением мы оставили — двоих на берегу, с приказом смотреть и не вмешиваться. Держать его дольше, оттягивая людей от шлюза, было нельзя.
Уходя, я один раз обернулся.
Плотина стояла в темноте серой полосой, и над ней шёл ровный гул падающей воды, и в этом гуле было что-то до обидного спокойное: она стояла тут двадцать лет, её строили люди, и теперь двое наших и двое немецких суетились вокруг неё, каждый со своим замыслом, а ей было всё равно.
К Седову я пошёл сам, ночью, и это было правильно: такие вещи через связного не передаются.
Его взвод сидел на гребне — длинной сухой гриве, которая шла над низиной и упиралась в лес. Оттуда просматривалась и дорога, и мельница, и хозяйственный пруд, и всё, что мы собирались делать.
Седов встретил меня у своего окопа, стоя, не предлагая сесть.
— Ну?
— Мне нужно, чтобы ты держал гребень до конца работ у шлюза.
Он засмеялся коротко, без веселья.
— То есть я сижу, а ты работаешь.
— Да.
— Гринёв. — Он шагнул ближе. — Скажи мне честно, как человек человеку. Завтра в сводке будет что? «Взводом такого-то сорвано затопление, обезврежена плотина». Такого-то — это ты. А я что? Я — «взаимодействующее подразделение»?
Я мог бы сказать ему, что мне плевать на сводку. Это было бы враньём наполовину, и он бы это услышал.
Поэтому я вынул карту и присел с ней на корточки под плащ-палатку, и он присел рядом, и я зажёг фонарь.
— Смотри. Вот шлюз. К нему два подхода: по дороге от мельницы и вот по этой канаве, вдоль ольшаника. Дорогу я закрою сам, у меня там люди.
— А канава?
— А канава выходит вот сюда. — Я провёл ногтем. — В спину тем, кто будет стоять у привода. Люди у привода — это Игнат, двое стариков и мой сапёр, и они все будут стоять спиной к канаве и смотреть на железо. Если по ней кто-то пройдёт, они этого не увидят и не успеют.
Седов смотрел на карту. Я видел, как он считает — не славу, а расстояние.
— Сколько вам нужно времени?
— Не знаю. Час. Может, три.
— Час или три, — повторил он, отодвигая фонарь от глаз. — Ладно. Кто мне скажет, что сапёры и рабочие вышли? Я не намерен сидеть тут до утра из-за того, что ты забудешь послать человека.
— Тебе скажет мой замыкающий, по фамилии Дьячков, и скажет лично, в глаза, а не через третьих.
Седов помолчал.
— Хорошо, — сказал он. — Иди работай.
И потом, когда я уже отошёл шагов на пять, сказал в спину:
— Гринёв. Огонь переношу и отхожу я сам, без твоих советов.
— Само собой.
Позиции он выбрал сам, и позже, когда я увидел их днём, я понял, что выбрал он их лучше, чем выбрал бы я.
Один окоп на самом виду, на гребне, где его должны были заметить, — и в нём Седов оставил только наблюдателя. Основной пулемёт он поставил в стороне и ниже, в кустах у старой воронки, откуда канава простреливалась во всю длину, а самого расчёта снизу было не видно.
Немцы полезли по канаве около четырёх утра.
Я этого не видел — я был у шлюза, в семистах метрах, — я это слышал: сначала одиночный выстрел с гребня, из того окопа, где наблюдатель, потом пауза минуты в полторы, потом длинная очередь снизу, из кустов, оттуда, откуда никто не ждал.
Позже мне рассказали, как было.
Седов пропустил их до середины канавы и дал первый выстрел с дальнего края — так, чтобы они решили, что их заметили сверху, и прижались ко дну. Они прижались. И тогда ударил пулемёт с фланга, вдоль канавы, и им стало негде лежать.
Они откатились. Двое молодых из его взвода выскочили и хотели идти следом, и Седов вернул их матом и за шиворот.
— Куда? У меня за спиной люди работают. Они уйдут, а с ними уйдёт и мой сектор.
Он не пошёл за ними и не дал никому пойти, и это было, если считать по-честному, самое трудное решение той ночи, и принял его не я.
Старый сброс лежал в трёхстах шагах ниже мельницы.
Я, честно говоря, до того вечера вообще не знал, что он есть. С дороги его было не видать: заросшая ольхой и бузиной ложбина, старое русло, забитое хворостом и прошлогодней травой, и в её начале — вросшая в берег кирпичная кладка с деревянным щитовым затвором.
Игнат подвёл к нему фонарь.
— Вот, — сказал он. — До двадцать шестого года мельница на нём стояла. Потом перемычку насыпали, воду на ручей отвели, а сброс так и остался. Его раз в год открывают, когда лишняя вода.
— Когда открывали последний раз?
Он пожевал губами.
— В тридцать девятом. Может, в сороковом.
Рябцев обошёл кладку, спустился, посветил, залез по колено в воду, потрогал рукой пазы.
— Затвор целый, — сказал он, вылезая. — Деревянный, дубовый, разбух, но целый. Подъёмный. Вот винт, вот привод. — Он покрутил рукой воображаемое колесо. — И вот вам плохая новость: винт закис. Его не крутили два года, и он в грязи, и вся резьба в ржавчине.
— Разработать можно?
— Можно. Времени не знаю сколько.
Дальше чуть не случилась та самая глупость, которая губит больше дел, чем немцы.
Бойцы — молодые, здоровые, злые от бессонной ночи — тут же полезли к приводу все разом. Четверо схватились за рукоять, пятый пристроился сзади, кто-то уже кричал «раз-два».
— Стой! — заорал Игнат так, что все отскочили. — Стой, окаянные! Сломаете — я вам его руками не подниму!
Он растолкал их и вытащил вперёд сухонького мужичка лет пятидесяти в ватнике.
— Вот. Аким. Он у меня на этом сбросе с тридцать первого года.
Аким подошёл к приводу, не торопясь, снял рукавицы — один из подносчиков дал ему свою толстую пару на переноску инструмента — и потрогал рукоять голой рукой. Потом попробовал повернуть — чуть-чуть, туда-сюда, миллиметра на два.
— Живой, — сказал он. — Ходит. Но не пойдёт.
— Почему? — спросил я.
— Потому что вода давит, — сказал Аким. — Щит-то не сам по себе. На нём вода стоит, он в пазы вжат. Ты его тащишь вверх, а он трётся об пазы всей водой, какая на него легла. Тут сила не в руках.
Я убрал из-под навеса всех лишних.
Остались Аким, Игнат, ещё двое местных — те, что помоложе, для смены, — Рябцев и один боец, чтобы подавать инструмент. Остальных я отвёл назад, к ольшанику, и поставил смотреть на дорогу и на канаву, и это была не обидная работа, хотя двое надулись.
Первую попытку сделали как положено: смазали что было — Игнат принёс бутылку с ружейным маслом и керосин, — прошли резьбу проволочной щёткой, надели на рукоять трубу для удлинения и навалились втроём.
Труба гнулась. Винт не шёл.
— Ещё! — крикнул кто-то от ольшаника.
— Не «ещё», — сказал Аким, отпуская и вытирая лоб. — Мы его сейчас сорвём, и всё.
Вот тут, я думаю, и решилась вся ночь, и решилась она не силой.
Игнат присел на корточки у кладки, сунул руку в воду, поводил ею вдоль щита и сказал:
— Рябцев, поди сюда.
Аким не дал ему договорить:
