— Через малую стравим. Если ещё цела.
— А чем ты её выберешь? Там глина с досками, — отозвался Игнат.
Рябцев присел рядом с ними и направил фонарь вдоль паза. Аким держал его за ворот, пока он ощупывал край.
— Доступ есть, — сказал сапёр. — Только винт пока оставьте.
Игнат поднял мокрую руку и повернулся ко мне:
— Малую надо открыть.
— Какую малую?
— Тут у щита сбоку лаз есть, маленький, на четверть. Вроде окошка. Его для того и делали: сперва малую открывают, вода пошла — напор упал — тогда и большой щит идёт.
— Так открывайте.
— Он заложен, — сказал Игнат. — Досками и глиной. Его лет двадцать никто не трогал.
Малую секцию отбивали час.
Это была отдельная, отвратительная работа: по пояс в ледяной воде, в темноте, ломом и топором, по слежавшейся глине, вбитой между досками, и отбитое надо было выгребать руками, иначе оно тут же оседало обратно.
Глава 2
Первым влез Аким. Через двадцать минут он стал синий и перестал попадать топором, и его вытащили, и вместо него полез Игнат.
— Игнат Прохорович, вам шестьдесят.
— Мне шестьдесят четыре, — сказал он, стаскивая полушубок. — И я тут щенком лазил. Держите лампу.
Его хватило на пятнадцать минут. Потом лез один из молодых, потом Рябцев, потом опять Аким, отогревшийся у костерка, который мы всё-таки разрешили развести за кладкой, в яме, под плащ-палаткой.
Рябцев, вылезая в третий раз, сказал, стуча зубами:
— Товарищ младший лейтенант, у нас одна беда. Мы шумим.
— Знаю.
— Если у них наверху есть уши...
— У них наверху вода шумит громче нас.
Я сказал это уверенно, а сам всё время слушал: не там, где стучал топор, а выше, где был гребень. И когда оттуда ударил первый выстрел, а потом очередь, я на несколько секунд перестал дышать.
Потом от ольшаника прибежал связной от Дьячкова:
— Товарищ младший лейтенант! Сосед докладывает: по канаве шли, отбили, потерь нет, сектор держит.
— Передай: спасибо. И передай, что мы ещё не кончили.
Малая секция пошла в половине шестого.
Сначала из-под щита свистнуло, потом плюнуло грязной струёй, потом лаз открылся весь, и вода пошла в старое русло — сначала мутным языком по хворосту, потом шире, шире, с шорохом поднимая прошлогоднюю траву.
Люди на берегу заорали.
— Тихо! — сказал Аким. — Рано.
Мы ждали сорок минут. Это было самое трудное: стоять и ничего не делать, пока вода уходит.
Игнат в это время сделал вещь, которая мне потом очень пригодилась в жизни. Он отыскал на кладке старую чугунную скобу, вбитую ещё при постройке, и сказал:
— Вот. Мерить будем по ней. Не по палке, палку унесёт, а по ней.
И мы стояли и смотрели на эту скобу. Сперва вода была вровень с её верхним краем. Потом появилась мокрая полоска в палец. Потом в два пальца.
— Идёт, — сказал Аким.
Ко второй попытке подготовились иначе.
Аким сам расставил людей: двоих — на рукоять, одного — с трубой, Рябцева — с ломом у паза, чтобы сдвигать щит, если заест, и одного на подаче.
Опору для рычага он сперва поставил на кирпичный уступ, но Игнат остановил его:
— Не туда. Тут кладка старая, она тебе под ломом крошится. Ставь на порог, на камень.
Опору перенесли.
— Вместе, — сказал Аким. — Не рывком. И-и — пошли.
Рукоять пошла.
Не легко — с визгом, со скрежетом, который в предутренней тишине отдавался, кажется, до самой плотины; винт шёл рывками, на пол-оборота, и его всё время приходилось расхаживать назад и вперёд. Но он шёл.
Первая смена выдохлась за десять минут. Их сменили. Рябцев поддевал ломом и всё время смотрел, не косит ли щит в пазах.
— Ровно идёт, — говорил он. — Ровно. Ещё.
Щит вышел из воды на четверть, потом на треть.
И вода пошла.
Она пошла вся сразу — тяжело, коричневая, с пеной, с вывороченным хворостом, — и старое русло, забитое двадцатью годами мусора, приняло её, вздулось, но выдержало, и вода покатилась вниз, туда, где никого не было.
Я стоял и смотрел на это и чувствовал, как у меня отпускает затылок.
Потом Рябцев с Акимом закрепили привод — застопорили, чтоб щит не сел обратно от собственной тяжести и от напора, — и это заняло ещё минут двадцать, и я их не торопил, потому что открыть и не закрепить означало сделать всё зря.
Наблюдатель, которого я посадил ниже по руслу, прислал сказать: канава за поворотом заполнилась, вода идёт по старой пойме, до дворов не достаёт, до дороги не достаёт.
Ещё до открытия малой секции я отправил людей предупредить всех, кто мог оказаться ниже по течению. Теперь потребовал повторно проверить берег.
— Кто там может быть? — спросил Дьячков.
— Наши двое на берегу, у плотины. Мужики из деревни, которые возвращались за скотиной. И, может, кто-то из соседей ходит по низине.
Мы послали двоих по берегу вниз и одного — вдоль пойменной дороги, с приказом гнать всех, кого встретят, наверх, и не слушать никаких возражений.
Одного мужика действительно нашли — он вернулся за курами и сидел в сарае, и его выгнали с курами и с матерной руганью, и он ругался в ответ всю дорогу до гребня.
Людей от шлюза уводили по правой стороне русла, по той, которую мы прошли и знали. Инструмент несли с собой — все ломы, топоры, трубу, даже щётку.
— Зачем нам щётка? — сказал Сиротин.
— Затем, что она чужая, — сказал Игнат. — Она мельницына.
У начала подъёма я отправил Сиротина вперёд, на крышу крайнего сарая у гребня: оттуда была видна вся низина. Инструмент у него принял Рябцев, бинокль я дал свой. Велел смотреть, куда пойдёт вода, и не спускаться без смены.
Уходя, я последний раз посветил на скобу.
Вода стояла на две ладони ниже её нижнего края.
Две ладони — это было всё, что мы успели забрать у них за ночь.
Рвануло, когда мы были на середине подъёма.
Сначала толкнуло в грудь — раньше, чем дошёл звук, — потом ударило: короткий, плотный, совсем не похожий на разрыв снаряда звук, будто уронили что-то огромное на что-то огромное. И следом, через несколько секунд, пошёл другой звук, низкий и длинный, и он уже не кончался.
Люди стали останавливаться и оборачиваться.
— Не стоять, — сказал я. — Идём.
— Товарищ младший лейтенант, надо ж посмотреть...
— На гребне посмотрим. Там выше и оттуда видно всё.
Меня самого выворачивало от желания повернуться и побежать вниз — к воде, к деревне, смотреть. Именно поэтому я и не дал.
На гребне нас встретил Мельников. Он стоял у крайней повозки с блокнотом — не с полевой книжкой, а с обыкновенным школьным, который таскал с осени, — и считал людей вслух, как считают на перекличке.
— Шестнадцать. Семнадцать. Игнат Прохорович, вы с кем шли? С Акимом? Тогда Аким восемнадцатый. Дьячков ещё внизу?
— Дьячков замыкает, — сказал я.
— Значит, ждём Дьячкова и двоих наблюдателей.
Наблюдатель на крыше крайнего сарая — Сиротин, которого я послал туда перед подъёмом, — докладывал оттуда, сверху, ровным, чуть дрожащим голосом:
— Пошла... Идёт по низине... Вал до окопов дошёл... Наши окопы залило... Товарищ младший лейтенант, у нас блиндаж на втором взводе снесло, я вижу, как накат плывёт...
Часть людей, услышав это, сникла.
Сиротин, слезший через десять минут по приставленной к сараю лестнице, сказал прямо, обиженно, как говорят молодые, когда им кажется, что их обманули:
— Так чего мы всю ночь надрывались-то? Всё равно ведь рвануло. Всё равно ведь залило.
И кто-то поддержал:
— Правильно. Работали, работали...
Я не стал ничего говорить. Я взял бинокль, сам поднялся на высокое место и позвал их — троих или четверых, тех, кто громче.
Мы легли и стали смотреть.
Низина под нами была вся серая, гладкая и незнакомая. Вода стояла там, где вчера были огороды, и по ней плыли доски, ботва, чья-то бочка. Наши окопы исчезли совсем: вместо них шла ровная полоса воды с завихрениями там, где раньше был бруствер.
А деревня стояла.
Она стояла вся — двадцать восемь дворов, — по крыши в утреннем тумане, и вода подошла к ней и остановилась где-то у середины усадеб, залив низ, подполья, огороды, тришкин двор за кузницей, — но стены стояли, и крыши стояли, и ни одного дома не сдвинуло.
— Погоди, — сказал Сиротин. — Это как?
— А вот так, — сказал сзади Игнат.
Он всё-таки поднялся за нами, старый чёрт, и лёг рядом, и смотрел не на деревню, а левее — туда, где от нашего старого сброса вниз, по пойме, шёл широкий бурый поток.
— Вон, — сказал он. — Вон куда её увело. Она бы вся сюда пошла, на дворы, а её туда потянуло, в старое русло. Оно ж ниже.
— И что, из-за нашей щели?
— Из-за щели и из-за того, что мы свой пруд приспустили, — сказал Игнат. — Верхнюю плотину они рванули, мы её не спасли. А здесь к этому часу уровень уже ниже был и старый сброс открыт. Пришедшую воду стало куда отводить, не всю на дворы. Вон же она идёт.
Сиротин молчал долго.
— Это ж наши окопы, — сказал он наконец, другим голосом. — Мы ж их сами копали. В марте.
