Читать «Командир бомбардировщика - 4» — Сергей Сорокин онлайн
Страница 5 из 10
— Если он Кагул слышит, а полосу не видит, это может быть двумя вещами. Или он далеко и слышит нас на дальности, а видит только облака. Или он близко, но смотрит не туда.
— Верно. И мы пока не знаем, какая из двух.
— На дальности слышимость у них обычно...
— Тимка. Не считай в голове на ходу. Сядешь — посчитаем вместе.
Командный пункт у нас — блиндаж на краю поля, с двумя телефонами, картой на фанерном щите и амбразурой, в которую видна полоса. Когда я вхожу, там уже толпа: Гордеев, телефонист, начальник связи, сменный радист Савченко и ещё кто-то из штаба, кого я не успеваю опознать.
Гордеев говорит в трубку:
— ...повторяю, готовность доложу после осмотра. Нет. Нет, не могу. Потому что мотор ещё не запускали. Да. Да, я понимаю, что к восемнадцати.
Рядом с ним стоит незнакомый мне старший лейтенант в новой, не выгоревшей гимнастёрке, с блокнотом, и ждёт цифру. По тому, как он держит карандаш, я понимаю про него всё, что мне нужно: человек приехал за числом, число ему нужно к определённому часу, и всё, что не число, для него шум.
— Сколько бортов? — спрашивает он, едва Гордеев отводит трубку от уха.
— Товарищ капитан, — говорю я. — Освободите телефон.
Штабной поворачивается ко мне первым.
— А вы?
— Иванов. Старший лейтенант. У меня в воздухе свой борт, который нас слышит и не видит.
— Чей борт?
— Наш, — говорю я. — Возвращается с задания, один мотор идёт рывками, ориентировку потерял.
— На него есть кому смотреть, — говорит штабной. — А у меня к двенадцати сводка по готовности.
— К двенадцати у вас в сводке будет на один борт меньше, если мы сейчас пять минут потратим на разговор о том, сколько их будет к восемнадцати.
Он смотрит на меня — на палку, на нечищеные сапоги, на куртку, в которой я летал, — и я вижу, как в нём борются две правильные мысли: что сводку с него спросят и что я говорю дело.
Гордеев решает за него. Он говорит в трубку:
— Перезвоню, — и кладёт её на рычаг.
— Что у тебя?
— У нас в воздухе свой борт, который нас слышит и не видит, — говорю я. — Пока мы обсуждаем ночную готовность, он тратит высоту. Мне нужны три вещи: связь с ним, свежие данные поста и человек, который прямо сейчас видит, что творится на полосе.
— Радиорубка даёт его слабо, — говорит начальник связи. — Приёмник ловит, передаёт он прерывисто.
— Позывной?
— Двадцать седьмой. Командир — лейтенант Ершов.
— Ершов, — повторяет Гордеев и морщится. — Молодой. Второй месяц.
— Штурман?
Савченко поднимает голову от журнала.
— Радист передавал со слов командира: штурман ранен. Поэтому и ориентировку потеряли. Связист у них на месте, работает ключом.
Вот теперь картинка складывается.
Не «потеряли ориентировку» как слабость, а потеряли человека, который её вёл. Пилот второго месяца, один мотор идёт рывками, штурман на полу за спиной, и в наушниках — родной аэродром, который слышно и не видно.
— Савченко, — говорю я. — Записывай не выводы, а слова. Всё, что он передаёт, с временем, дословно. Даже если он повторяется. Даже если это «не вижу». Понял?
— Понял. А зачем дословно?
— Затем, что через час мы захотим понять, что он на самом деле видел, а память у нас будет уже своя, удобная.
Он кивает и переворачивает страницу.
— Тимка, — говорю я. — Твой стул вот здесь, спиной к свету. Ты работаешь ушами, голову держишь в одном положении. Крупные записи делает Савченко под твою диктовку. В тетрадь не смотри.
Тимка садится и надевает наушники. Я вижу, как у него сразу меняется лицо: он уходит в звук, как ныряют.
— Литвинова ко мне, — говорю я связному. — И Костенко. Костенко — к наблюдателю на вышку, пусть смотрит между облаками, и передайте, чтоб ему никто ничего таскать не давал.
— А зачем Костенко на вышку? — спрашивает Гордеев. — У нас там свои наблюдатели.
— У вас там свои наблюдатели, которые узнают силуэт, — говорю я. — А Костенко ночью два часа смотрел в небо из нижней точки и умеет отличить самолёт с раненым мотором от самолёта, который просто идёт. Он вам скажет не «вижу ДБ», а «идёт с креном, снижается, правый винт медленнее».
Литвинов приходит через четыре минуты и сразу берёт карту в работу. Кисть у него поднята к груди, планшет он прижимает локтем, и работает правой.
— Начальные данные, — говорит он. — Время, место поста, направление, на которое он слышал.
Телефонист диктует. Литвинов кладёт линейку и ведёт сектор — широкий, неприлично широкий, от мыса и дальше в море.
— Плохо, — говорит он. — Тут километров шестьдесят по фронту. И треть — вода.
— Значит, сужаем.
— Нечем. Пост слышал звук, а звук ночью и днём врёт на воде.
— Тогда спрашиваем у него самого.
Тимка поднимает руку, не поворачивая головы.
— Есть двадцать седьмой. Слабо.
— Спроси у него последний надёжный ориентир и время после него, — говорит Литвинов. — Именно так: последний берег, который он узнал наверняка, и сколько минут назад. Не «где вы» — он не знает, где он.
Тимка работает ключом. Он передаёт медленно, короткими группами, потом слушает.
— Отвечает... — Тимка морщится. — Радист отвечает не сразу. Савченко, пиши: «прошли берег с двумя косами», «примерно двенадцать минут», «потом облачность», «курс держали».
— Две косы, — Литвинов склоняется над картой и ведёт пальцем. — Две косы... вот. Или вот. Здесь и здесь. Разница между ними — двадцать восемь километров, и они правда похожи. Но у левой вдоль берега идёт отмель, там вода светлая. Спроси, была ли справа от кос светлая полоса воды.
Тимка передаёт. Пауза тянется.
— Отвечает: «светлая полоса была слева».
Литвинов выпрямляется.
— Тогда это вторая коса, и шёл он не тем курсом, каким думает. Его снесло. — Он быстро прикидывает по линейке. — Двенадцать минут на их скорости с потерей высоты... Сектор сжимается до вот этого. Двадцать километров по фронту.
— Вышка! — кричу я в телефон. — Костенко, слышишь?
Трубку берут не сразу. Потом в ней раздаётся Федин голос — ровный, сосредоточенный.
— Слышу.
— Смотри в направлении от мельницы на мысу вправо, на два пальца от дыма. Между вторым и третьим слоем облаков. Что видишь?
Пауза. Долгая. В блиндаже становится слышно, как скрипит карандаш Савченко.
— Есть, — говорит Федя. — В просвете. Далеко. Наш, двухмоторный. Идёт... идёт с левым креном, снижается медленно. Правый винт... не скажу. Далеко.
— Куда идёт?
— Вдоль берега. Нас проходит стороной. Левее полосы уйдёт.
Вот оно.
— Литвинов, — говорю я. — Он идёт прежним курсом. Он думает, что идёт домой, а идёт мимо.
— И не увидит, — соглашается Литвинов. — Дым сносит на северо-восток, полоса лежит иначе. Он ищет полосу под дымом, а дым сейчас лежит вот тут, в стороне. Он на неё уже смотрел и ничего не нашёл.
Я беру у Савченко карандаш и рисую на его листе три слова. Так у меня в прошлой жизни всегда получалось лучше: сначала написать, потом сказать.
— Тимка. Передаёшь ему одно. Ровно одно. Мельница на мысу — каменная, старая, без крыльев, стоит одна. Пусть возьмёт её под левое крыло и держит. Всё.
— И ещё? — спрашивает Тимка.
— И ещё одно предупреждение: не принимать дым за ось полосы. Дым в стороне.
— А курс дать?
— Курс дадим, когда он подтвердит, что видит мельницу, — говорю я. — Иначе мы ему сейчас положим в голову три цифры, он запомнит одну и повернёт не туда.
Тимка передаёт. Я смотрю на его лицо и вижу, как у него ползёт вверх бровь — он ловит ответ раньше, чем успевает продиктовать Савченко.
— Отвечает... — говорит он и вдруг замолкает. — Стоп. Это не он.
— Что?
— На частоте второй. Тридцать первый. — Тимка морщится, левый глаз у него дёргается. — Забил всё. Они оба работают.
Вот этого нам и не хватало.
Эфир — это узкая доска над водой. Двое на ней не помещаются.
— Кто такой тридцать первый?
— Наш, — говорит Савченко, не поднимая головы от журнала. — Тоже с задания идут. У них радист Вершинин, я его почерк знаю.
— Повреждения?
— Не докладывали.
— Тимка, что он передаёт?
— Запрос посадки. Настойчиво. — Тимка держит голову неподвижно, и у него на скуле проступает пот. — И... командир, он принял на себя. Он думает, что мельница — ему.
— Он не мог принять на себя, там позывной был.
— Он слышит куски, — говорит Тимка. — Мы слабо идём. У него куски.
И тут же, без паузы:
— Двадцать седьмой повторяет: «вижу ориентир, беру влево». Но он... — Тимка сглатывает. — Он берёт не влево, он повторяет чужое. У него в эфире две команды подряд.
— Костенко! — кричу я в телефон. — Что делает?
— Довернул, — Федин голос напряжённый. — Довернул... не туда. Уходит мористее. Командир, он уходит от нас.
В блиндаже наступает та особая тишина, в которой все смотрят на одного человека.
Ему двадцать четыре года, он сидит на табурете спиной к свету, у него двоится в глазах при быстром переводе взгляда, и он единственный, кто сейчас может что-то сделать.
— Тимка, — говорю я.
— Вижу, — отвечает он, и это неправда, он не видит, он слышит, но я понимаю, что он имеет в виду.
Он снимает одну чашку наушника с уха, чтобы слышать нас, и говорит быстро и очень чётко:
— Савченко. Пиши крупно на листе: «31 — ждать». Покажешь мне, я буду смотреть, не читая. Второй лист: «27». И держи оба перед собой, не убирай.
— Есть.
— Товарищ старший лейтенант, — Тимка поворачивается ко мне всем корпусом, не только головой. — Я развожу их по времени. Тридцать первому — ожидание. Двадцать седьмому — короткий сеанс, и я потребую повтор только принятого. Разрешаете?