Перейти к содержанию

Командир бомбардировщика - 4 — книга №4 серии «Командир бомбардировщика»

Автор:

Категория
Попаданцы
Год издания
Издательство
Автор
Возрастное ограничение
16+
Обновлено
26.09.2026

Аннотация

Пятьдесят пять лет, тридцать лет в небе и последний боевой вылет. Подбитый ракетой, командир стратегического бомбардировщика Павел Иванов спасает экипаж и направляет горящую машину в цель. Но вместо смерти приходит новое падение — уже в чужом молодом теле, за штурвалом израненного самолёта над Балтикой августа 1941 года. У Павла есть опыт лётчика XXI века, но нет ни привычных приборов, ни надёжной техники, ни права объяснить, откуда он знает будущее этой войны. Вокруг — отступление, разбитые машины, люди на пределе сил и экипаж, который ещё только должен поверить своему командиру. А впереди — приказ, звучащий почти безумием: поднять тяжёлый бомбардировщик и идти на Берлин. Чтобы выжить, Павлу придётся заново освоить старое небо, вернуть в строй обречённую машину и научиться принимать решения, где цена ошибки — четыре жизни. Здесь не будет лёгких чудес. Только мастерство, ответственность и железная воля человека, который уже однажды выбрал не себя.

Читать «Командир бомбардировщика - 4» — Сергей Сорокин онлайн

Страница 5 из 10

— Если он Кагул слышит, а полосу не видит, это может быть двумя вещами. Или он далеко и слышит нас на дальности, а видит только облака. Или он близко, но смотрит не туда.

— Верно. И мы пока не знаем, какая из двух.

— На дальности слышимость у них обычно...

— Тимка. Не считай в голове на ходу. Сядешь — посчитаем вместе.

Командный пункт у нас — блиндаж на краю поля, с двумя телефонами, картой на фанерном щите и амбразурой, в которую видна полоса. Когда я вхожу, там уже толпа: Гордеев, телефонист, начальник связи, сменный радист Савченко и ещё кто-то из штаба, кого я не успеваю опознать.

Гордеев говорит в трубку:

— ...повторяю, готовность доложу после осмотра. Нет. Нет, не могу. Потому что мотор ещё не запускали. Да. Да, я понимаю, что к восемнадцати.

Рядом с ним стоит незнакомый мне старший лейтенант в новой, не выгоревшей гимнастёрке, с блокнотом, и ждёт цифру. По тому, как он держит карандаш, я понимаю про него всё, что мне нужно: человек приехал за числом, число ему нужно к определённому часу, и всё, что не число, для него шум.

— Сколько бортов? — спрашивает он, едва Гордеев отводит трубку от уха.

— Товарищ капитан, — говорю я. — Освободите телефон.

Штабной поворачивается ко мне первым.

— А вы?

— Иванов. Старший лейтенант. У меня в воздухе свой борт, который нас слышит и не видит.

— Чей борт?

— Наш, — говорю я. — Возвращается с задания, один мотор идёт рывками, ориентировку потерял.

— На него есть кому смотреть, — говорит штабной. — А у меня к двенадцати сводка по готовности.

— К двенадцати у вас в сводке будет на один борт меньше, если мы сейчас пять минут потратим на разговор о том, сколько их будет к восемнадцати.

Он смотрит на меня — на палку, на нечищеные сапоги, на куртку, в которой я летал, — и я вижу, как в нём борются две правильные мысли: что сводку с него спросят и что я говорю дело.

Гордеев решает за него. Он говорит в трубку:

— Перезвоню, — и кладёт её на рычаг.

— Что у тебя?

— У нас в воздухе свой борт, который нас слышит и не видит, — говорю я. — Пока мы обсуждаем ночную готовность, он тратит высоту. Мне нужны три вещи: связь с ним, свежие данные поста и человек, который прямо сейчас видит, что творится на полосе.

— Радиорубка даёт его слабо, — говорит начальник связи. — Приёмник ловит, передаёт он прерывисто.

— Позывной?

— Двадцать седьмой. Командир — лейтенант Ершов.

— Ершов, — повторяет Гордеев и морщится. — Молодой. Второй месяц.

— Штурман?

Савченко поднимает голову от журнала.

— Радист передавал со слов командира: штурман ранен. Поэтому и ориентировку потеряли. Связист у них на месте, работает ключом.

Вот теперь картинка складывается.

Не «потеряли ориентировку» как слабость, а потеряли человека, который её вёл. Пилот второго месяца, один мотор идёт рывками, штурман на полу за спиной, и в наушниках — родной аэродром, который слышно и не видно.

— Савченко, — говорю я. — Записывай не выводы, а слова. Всё, что он передаёт, с временем, дословно. Даже если он повторяется. Даже если это «не вижу». Понял?

— Понял. А зачем дословно?

— Затем, что через час мы захотим понять, что он на самом деле видел, а память у нас будет уже своя, удобная.

Он кивает и переворачивает страницу.

— Тимка, — говорю я. — Твой стул вот здесь, спиной к свету. Ты работаешь ушами, голову держишь в одном положении. Крупные записи делает Савченко под твою диктовку. В тетрадь не смотри.

Тимка садится и надевает наушники. Я вижу, как у него сразу меняется лицо: он уходит в звук, как ныряют.

— Литвинова ко мне, — говорю я связному. — И Костенко. Костенко — к наблюдателю на вышку, пусть смотрит между облаками, и передайте, чтоб ему никто ничего таскать не давал.

— А зачем Костенко на вышку? — спрашивает Гордеев. — У нас там свои наблюдатели.

— У вас там свои наблюдатели, которые узнают силуэт, — говорю я. — А Костенко ночью два часа смотрел в небо из нижней точки и умеет отличить самолёт с раненым мотором от самолёта, который просто идёт. Он вам скажет не «вижу ДБ», а «идёт с креном, снижается, правый винт медленнее».

Литвинов приходит через четыре минуты и сразу берёт карту в работу. Кисть у него поднята к груди, планшет он прижимает локтем, и работает правой.

— Начальные данные, — говорит он. — Время, место поста, направление, на которое он слышал.

Телефонист диктует. Литвинов кладёт линейку и ведёт сектор — широкий, неприлично широкий, от мыса и дальше в море.

— Плохо, — говорит он. — Тут километров шестьдесят по фронту. И треть — вода.

— Значит, сужаем.

— Нечем. Пост слышал звук, а звук ночью и днём врёт на воде.

— Тогда спрашиваем у него самого.

Тимка поднимает руку, не поворачивая головы.

— Есть двадцать седьмой. Слабо.

— Спроси у него последний надёжный ориентир и время после него, — говорит Литвинов. — Именно так: последний берег, который он узнал наверняка, и сколько минут назад. Не «где вы» — он не знает, где он.

Тимка работает ключом. Он передаёт медленно, короткими группами, потом слушает.

— Отвечает... — Тимка морщится. — Радист отвечает не сразу. Савченко, пиши: «прошли берег с двумя косами», «примерно двенадцать минут», «потом облачность», «курс держали».

— Две косы, — Литвинов склоняется над картой и ведёт пальцем. — Две косы... вот. Или вот. Здесь и здесь. Разница между ними — двадцать восемь километров, и они правда похожи. Но у левой вдоль берега идёт отмель, там вода светлая. Спроси, была ли справа от кос светлая полоса воды.

Тимка передаёт. Пауза тянется.

— Отвечает: «светлая полоса была слева».

Литвинов выпрямляется.

— Тогда это вторая коса, и шёл он не тем курсом, каким думает. Его снесло. — Он быстро прикидывает по линейке. — Двенадцать минут на их скорости с потерей высоты... Сектор сжимается до вот этого. Двадцать километров по фронту.

— Вышка! — кричу я в телефон. — Костенко, слышишь?

Трубку берут не сразу. Потом в ней раздаётся Федин голос — ровный, сосредоточенный.

— Слышу.

— Смотри в направлении от мельницы на мысу вправо, на два пальца от дыма. Между вторым и третьим слоем облаков. Что видишь?

Пауза. Долгая. В блиндаже становится слышно, как скрипит карандаш Савченко.

— Есть, — говорит Федя. — В просвете. Далеко. Наш, двухмоторный. Идёт... идёт с левым креном, снижается медленно. Правый винт... не скажу. Далеко.

— Куда идёт?

— Вдоль берега. Нас проходит стороной. Левее полосы уйдёт.

Вот оно.

— Литвинов, — говорю я. — Он идёт прежним курсом. Он думает, что идёт домой, а идёт мимо.

— И не увидит, — соглашается Литвинов. — Дым сносит на северо-восток, полоса лежит иначе. Он ищет полосу под дымом, а дым сейчас лежит вот тут, в стороне. Он на неё уже смотрел и ничего не нашёл.

Я беру у Савченко карандаш и рисую на его листе три слова. Так у меня в прошлой жизни всегда получалось лучше: сначала написать, потом сказать.

— Тимка. Передаёшь ему одно. Ровно одно. Мельница на мысу — каменная, старая, без крыльев, стоит одна. Пусть возьмёт её под левое крыло и держит. Всё.

— И ещё? — спрашивает Тимка.

— И ещё одно предупреждение: не принимать дым за ось полосы. Дым в стороне.

— А курс дать?

— Курс дадим, когда он подтвердит, что видит мельницу, — говорю я. — Иначе мы ему сейчас положим в голову три цифры, он запомнит одну и повернёт не туда.

Тимка передаёт. Я смотрю на его лицо и вижу, как у него ползёт вверх бровь — он ловит ответ раньше, чем успевает продиктовать Савченко.

— Отвечает... — говорит он и вдруг замолкает. — Стоп. Это не он.

— Что?

— На частоте второй. Тридцать первый. — Тимка морщится, левый глаз у него дёргается. — Забил всё. Они оба работают.

Вот этого нам и не хватало.

Эфир — это узкая доска над водой. Двое на ней не помещаются.

— Кто такой тридцать первый?

— Наш, — говорит Савченко, не поднимая головы от журнала. — Тоже с задания идут. У них радист Вершинин, я его почерк знаю.

— Повреждения?

— Не докладывали.

— Тимка, что он передаёт?

— Запрос посадки. Настойчиво. — Тимка держит голову неподвижно, и у него на скуле проступает пот. — И... командир, он принял на себя. Он думает, что мельница — ему.

— Он не мог принять на себя, там позывной был.

— Он слышит куски, — говорит Тимка. — Мы слабо идём. У него куски.

И тут же, без паузы:

— Двадцать седьмой повторяет: «вижу ориентир, беру влево». Но он... — Тимка сглатывает. — Он берёт не влево, он повторяет чужое. У него в эфире две команды подряд.

— Костенко! — кричу я в телефон. — Что делает?

— Довернул, — Федин голос напряжённый. — Довернул... не туда. Уходит мористее. Командир, он уходит от нас.

В блиндаже наступает та особая тишина, в которой все смотрят на одного человека.

Ему двадцать четыре года, он сидит на табурете спиной к свету, у него двоится в глазах при быстром переводе взгляда, и он единственный, кто сейчас может что-то сделать.

— Тимка, — говорю я.

— Вижу, — отвечает он, и это неправда, он не видит, он слышит, но я понимаю, что он имеет в виду.

Он снимает одну чашку наушника с уха, чтобы слышать нас, и говорит быстро и очень чётко:

— Савченко. Пиши крупно на листе: «31 — ждать». Покажешь мне, я буду смотреть, не читая. Второй лист: «27». И держи оба перед собой, не убирай.

— Есть.

— Товарищ старший лейтенант, — Тимка поворачивается ко мне всем корпусом, не только головой. — Я развожу их по времени. Тридцать первому — ожидание. Двадцать седьмому — короткий сеанс, и я потребую повтор только принятого. Разрешаете?