Восемь-девять часов открытого неба.
За последнюю неделю у нас было два дня, когда база просто лежала под низким слоем, и ничего не прилетало, потому что смотреть было не на что. Мы к этому привыкли настолько, что перестали замечать: наша безопасность держалась не на маскировке, а на погоде.
— Мария Фёдоровна, — говорю я. — Скажите мне про разведчика.
Она поднимает глаза — впервые за разговор.
— Не скажу.
— Почему?
— Потому что я не знаю, когда он прилетит и прилетит ли. — Она произносит это очень чётко, и я понимаю, что этот вопрос ей задавали раньше и, видимо, не один раз. — Я могу сказать, когда будет видно. Не могу сказать, когда прилетят смотреть. Это разные вещи, товарищ старший лейтенант.
— Совершенно согласен.
Она смотрит на меня с подозрением.
— Согласны?
— Абсолютно. Если бы вы мне сейчас назвали час, я бы вам не поверил и, что хуже, начал бы под этот час всё подгонять.
Белова чуть расслабляется.
— Вот и Гордееву я то же самое.
— И что Гордеев?
— Гордеев сказал: «Ну хоть примерно». — Она усмехается одним углом рта. — Я сказала: примерно — в светлое время.
Я смеюсь.
— Мария Фёдоровна, а вы мне вот что скажите. Когда именно слой пойдёт вверх? Утром сразу или постепенно?
— Постепенно. К рассвету будет ещё муть, часам к восьми поднимется, к девяти станет чисто.
— То есть у нас есть ночь и кусок утра.
— Есть.
Я иду к выходу, потом возвращаюсь.
— Ещё вопрос. Если я вас попрошу переехать — вы сможете продолжать наблюдения?
Белова замирает.
— Переехать куда?
— Не вас лично. Вообще. Мы сегодня будем растаскивать быт по укрытиям, чтоб с воздуха читалось меньше. Ваша площадка стоит на открытом.
— Моя площадка стоит на открытом, потому что ей надо стоять на открытом, — говорит Белова, и в голосе у неё появляется металл. — Я не могу мерить ветер из-под сосны.
— Я и не прошу из-под сосны. Я спрашиваю: что вам нужно, чтобы мерить там, где менее заметно?
Она думает.
— Приборы могут стоять где угодно, если есть обзор и если их не закрывает. Но будка... будку я не перенесу. Она тяжёлая, и журналы там.
— Сколько человек нужно?
— Четверо. И телега.
— Будет четверо и телега. Куда ставить?
Белова разворачивает свою карту — маленькую, засаленную по краям, всю в карандашных пометках, которые понятны только ей.
— Вот. — Она тычет пальцем. — Тут пригорок, ветер не экранирован, а сзади кустарник. И до командного пункта ближе, чем сейчас, я меньше бегать буду.
— Так почему вы раньше туда не встали?
— Потому что раньше никто не спрашивал, — говорит Белова. — Мне показали место и сказали: вот тут.
Я запоминаю это.
Не про будку — про то, что человеку два месяца никто не задавал вопроса, удобно ли ему работать.
— Четверых дам сейчас, — говорю я. — Под фонарями успеете?
— Успеем, если не рассусоливать.
— Не будем.
С Гордеевым мы говорим двадцать минут, и он соглашается через семь.
Остальные тринадцать уходят на детали, и детали эти оказываются важнее принципа.
— Столовую не тронь, — говорит Гордеев. — Я тебе кухню дробить не дам. У нас один котёл и один повар.
— Я не дроблю кухню. Я развожу места, где едят.
— Это одно и то же.
— Нет. — Я беру карандаш. — Смотри. Кухня остаётся, где стоит, Мыкола варит в одном котле. Меняется другое: люди не сходятся все сразу в одно место в одно время. Три точки раздачи, разнесённые по времени.
— Каша остынет.
— Каша остынет, если её нести в открытых котлах за километр. Мы её понесём в закрытых и на двести метров.
— У нас нет закрытых.
— У нас есть три термоса от санчасти, — говорю я, — которые Лида отдаст, потому что они у неё стоят пустые, и есть бачки с крышками, которые можно обмотать. Я уже спрашивал.
Гордеев смотрит на меня.
— Ты уже спрашивал.
— Спрашивал.
— До того, как пришёл ко мне.
— Я спрашивал, есть ли бачки. Разрешения я не спрашивал.
Он хмыкает и смотрит на схему.
— Ладно. Дальше что?
— Дальше койки.
— Койки-то зачем? Спят ночью, ночью не видно.
— Спят не только ночью, — говорю я. — И дело не в том, что видно человека. Дело в том, что видно место. Двадцать коек в одном ряду — это объект. Разведчик его снимет, и завтра нам сюда положат.
— А по четыре в пяти местах — это что?
— Это пять неинтересных пятен.
Гордеев барабанит пальцами по столу.
— Иванов, ты понимаешь, что люди устали? Ты их сейчас заставишь таскать койки вместо отдыха.
И вот тут я говорю то, ради чего вообще затеял разговор.
— Не заставлю. Мы перенесём то, что они сегодня и так делают.
— Не понял.
— Сегодня вечером у нас будет что? Люди сядут кучей и будут до ночи обсуждать Берлин. Это я гарантирую, это уже началось. Так вот: пусть обсуждают в новом месте. Мы не отнимаем у них вечер, мы его переносим вместе с лавками.
Гордеев молчит.
— И ещё, — добавляю я. — Если мы это сделаем сегодня, за счёт хорошего настроения, то завтра при тревоге они побегут в укрытия, где уже лежат их одеяла. Не в чужую яму, а к своим вещам. Это разница в полминуты, а полминуты — это жизнь.
— Хорошо, — говорит Гордеев. — Делай. Но повара уламывать пойдёшь сам.
Повара уламывать оказывается тяжелее, чем Гордеева.
Мыкола стоит у котла, скрестив руки на груди, и в этой позе в нём килограммов сто двадцать неодобрения.
— Ни.
— Мыкола Остапович...
— Ни, товарищ старший лейтенант. Вы мне одну кухню на три части не режьте. Я вам тут не фокусник.
— Кухня остаётся целиком.
— Як це ціла, если вы раздачу в три места тянете? Хто раздавать буде? У мене двое.
— Раздавать будут не ваши.
Он останавливается.
— А чьи?
— Назначу людей от подразделений. По одному на точку. Ваши накладывают в бачки, назначенные несут и раздают у себя.
— И перемешают всё, — мрачно говорит Мыкола. — И одному густо, другому жидко.
— Тогда пусть ваши накладывают в бачки помешивая.
— Учить мене будете?
— Не буду, — говорю я. — Вы правы: разольют по-разному, и кто-нибудь обидится. Поэтому предлагаю так: вы сами назначаете, кто из троих несёт первым и с какого конца котла черпать.
Мыкола смотрит на меня подозрительно.
— Це я буду командовать?
— Вы. Раздача — ваша.
Он думает, шевеля губами.
— Тры бачка мало, — говорит он наконец. — Каша в бачку остывает швидко, як несты далеко.
— Двести метров.
— Двести — це ничого. — Он прикидывает. — Двести донесут гарячим, як бигом. И щоб не сразу все три, а по черзи: перший понёс, другий накладываю, третий стоит на огне.
— Вот, — говорю я. — Вот это и есть то, что я у вас хотел спросить, а сам не додумался.
Мыкола расправляет плечи, снимает с края котла черпак и подзывает первого из будущих разносчиков.
— Тоди хай, — говорит он. — Але щоб бачки повертали чисті. Бо минулого разу...
— Будут чистые. Кто не вернёт чистый, тот у вас в следующий раз добавки не получит.
— О, — говорит Мыкола с явным удовольствием. — Це діло.
Перенос начинается после половины десятого. Дежурные ставят прикрытые фонари у проходов, чтобы носильщики видели края траншей.
