Со стороны это, наверное, похоже на цыганский табор.
По полю в разные стороны тянутся люди с койками — койки несут вдвоём, за спинки, и они гремят; кто-то тащит свёрнутый матрац на плече, кто-то несёт стопку одеял, из которой торчит чей-то котелок. Двое волокут лавку. У лавки одна ножка короче, и её уронили ещё на прошлой неделе, и она теперь качается, и по этому поводу стоит долгая и содержательная перебранка.
Я хожу и смотрю, и почти не вмешиваюсь.
Один раз вмешиваюсь.
— Стой. Куда?
Двое парней тащат койки прямо ко входу в санитарное укрытие.
— Так свободно ж тут.
— Тут свободно, потому что тут ходят с носилками. — Я показываю рукой. — Прикиньте: несут человека на носилках, вбегают — и об вашу койку.
— Да мы ж отодвинем...
— Вы отодвинете, а в темноте кто отодвинет?
Они смотрят, соображают.
— Куда тогда?
— Вон туда, за поворот. Там и от входа не на прямой, и от ветра закрыто.
Это, впрочем, замечает не только мой глаз. Тимка, который увязался с носильщиками, стоит у входа в санитарное укрытие и хмуро оглядывает своё собственное хозяйство: он присмотрел себе место для работы — угол с навесом, где можно сидеть с журналом и наушниками, — и это место оказывается ровно напротив прохода.
— Не пойдёт, — говорит он сам себе.
— Что не пойдёт?
— Да я тут хотел сесть. — Он показывает. — Тут тень хорошая, и от генератора недалеко. А это ж прямо у них на дороге.
— Ну и?
— Ну и перенесу вон туда. — Он показывает на другой угол. — Хуже тень, зато не мешаю.
— Уверен?
— Товарищ старший лейтенант, — говорит Тимка с достоинством, — я, конечно, не доктор, но соображаю: если санитары об меня спотыкаться будут, то первым, кого они уронят, буду я.
Федю я нахожу на возвышении у третьей группы укрытий.
Он стоит там с той же своей фанерой — но теперь на ней не сектора, а нарисованная углём схема поля с крестиками.
— Что это?
— Распределение, — говорит Федя. — Вот тут двенадцать коек, вот тут восемь, вот тут шесть. Я считаю, кого куда.
— Тебе кто поручил?
— Никто. — Он пожимает здоровым плечом. — Просто они там внизу третий раз одни и те же койки туда-сюда носят, потому что каждый сам решает.
И он кричит вниз, поставив ладонь рупором:
— Гнатюк! Не туда! Ваши четыре — вон к тому кусту, левее! Там уже две стоят!
Снизу отвечают что-то неразборчивое.
— А ты-то что сам не носишь? — спрашиваю я и тут же жалею.
Федя смотрит на меня.
— А я одной рукой понесу, уроню и ещё вторую сломаю, — говорит он спокойно. — Тогда с меня вообще толку не будет.
— Молодец.
— Чего молодец?
— Того, что нашёл, где ты полезен, вместо того чтобы доказывать, что здоров.
Федя фыркает и кричит вниз:
— Кириченко, одеяла! Одеяла не в кучу, а по койкам сразу, потом в темноте разбирать будете!
К одиннадцати всё стоит на новых местах.
Я обхожу.
Пять групп. В каждой — от четырёх до двенадцати коек, у каждой навес или земляной откос, у каждой — сухое место для обуви, потому что об этом тоже надо было подумать, и додумался не я, а Руденко, который сказал: «Сапоги мокрые ставить некуда, так они их под койку суют, а потом обувают сырые и ноги гноят».
Сухие места сделали из досок и старого брезента.
У третьей группы горит маленький костерок в яме, и вокруг него сидят человек десять.
Я подхожу.
— ...а я говорю: не крути. А он крутит...
Это Дюжев. Он рассказывает — уже, наверное, в пятый раз за день, — про свой сектор, и его слушают, потому что сегодня можно.
Рядом сидит Бурцев. Он молчит, глядя в огонь, и у него на коленях — планшет. Он не работает, просто держит.
— Товарищ старший лейтенант!
Глава 6
Двигаются, освобождают место.
Я сажусь.
Кто-то протягивает мне кружку. В кружке — тот самый чай, который на самом деле не чай, а кипяток с чем-то сушёным, но он горячий.
— Ну что, товарищ старший лейтенант, — говорит кто-то из темноты. — Завтра опять полетите?
— Не знаю.
— Как это не знаете?
— Так и не знаю, — говорю я. — Завтра решит тот, кто над нами, погода и состояние машин. Я знаю только, что сегодня не полетим.
— А хорошо бы ещё разок, — мечтательно говорит тот же голос. — Пока они там тушат.
Бурцев, не поднимая головы от огня, говорит:
— Там тушить нечего. Там внутри рвалось.
И все замолкают.
Потому что одно дело — когда про результат говорит командир, и совсем другое — когда штурман, который его видел, говорит это в темноте у костра, буднично, глядя в угли.
— Ты как его нашёл-то? — спрашивает Дюжев. — Ты ж говорил, слепило.
Бурцев поднимает голову.
И вот тут я вижу, как он меняется: только что сидел уставший человек, а теперь — человек, которому надо объяснить.
— Слушай сюда, — говорит он. — Вот костёр. Смотри в него.
Дюжев смотрит.
— Смотришь?
— Смотрю.
— А теперь скажи, что у тебя за костром. Вон там, за ним.
Дюжев щурится.
— Ничего.
— Темно?
— Темно.
— А теперь отведи глаза. Вот сюда, левее, и держи. И не в костёр. И посиди так, не торопись.
Все сидят и смотрят левее костра.
Проходит секунд двадцать.
— Ох ты, — говорит Дюжев. — Так там ящики.
— Ящики, — соглашается Бурцев. — Два ящика и лопата.
— Так вот же... а я смотрел — темно.
— Ты в огонь смотрел. Глаз, он под яркое подстраивается, а на всё остальное ему уже сил не хватает. — Бурцев говорит это теми же словами, какими ему сказал Рябов, и, судя по лицу, сам этого не замечает. — Мне надо было найти тёмное рядом со светлым. Я и смотрел мимо.
Молодой штурман — тот самый, который позавчера смеялся над доской, — сидит напротив и, забыв про кружку, смотрит на Бурцева.
— А записать это как? — спрашивает он.
— Чего записать?
— Ну, приём этот. Как его в карту-то занесёшь?
Литвинов выходит из темноты, придерживая повязку у груди, и опускается у края света.
— А его не в карту, — говорит он. — Его в отдельную тетрадь.
— В какую тетрадь?
Литвинов садится, устраивает левую руку на колене.
— Есть у меня тетрадь, — говорит он. — Я туда пишу признаки. Не маршруты, не расчёты. Признаки. Что видел, чем отличил, где ошибся.
— И что там уже есть?
— Уже есть про то, что пожар может быть чужой и старый. Про то, что основания прожекторных лучей помогают проверить уход от батареи, но собственной точки на карте не заменяют. Про то, что компас врёт не сразу, а постепенно, и надо иметь запасную опору. — Он смотрит на Бурцева. — А теперь будет про яркое и тёмное.
Бурцев хмыкает.
— Так я ж не сам придумал. Мне капитан сказал.
— И запишем, что сказал капитан. Кто сказал — тоже часть признака.
Я сижу, пью свой кипяток и молчу.
Потому что вот это — оно.
Это то, что я не смог бы приказать. Приказом можно заставить вести журнал, и его будут вести, и он будет мёртвый, и через месяц там будут одни и те же переписанные фразы.
А сейчас люди у костра сами передают друг другу приём, и завтра его будет знать половина эскадрильи, и не потому, что велели, а потому что интересно.
— Литвинов, — говорю я.
— Я.
