Дальше идут минуты, которые я не люблю.
Вести машину и знать, что где-то в стороне и сзади другой человек сейчас сидит над картой с прыгающим компасом, — это особый вид работы. Особенно если ты этому человеку три дня назад доказывал, что он не должен держаться за строй.
Ведь он мог бы сейчас идти у меня на крыле. Видеть мой силуэт, слышать мои моторы, и никакой компас был бы ему не нужен.
Вот она, цена. Ровно то, о чём говорил Рябов, когда защищал плотный строй: «Мне молодых терять не хочется, они в одиночестве пропадут».
Я тогда ответил, что предлагаю не одиночество, а разные функции. Красиво ответил. А сейчас сижу и считаю секунды до его следующей передачи.
— Товарищ старший лейтенант, — Савченко оборачивается, и в полумраке я вижу белки его глаз. — Есть.
— Читай.
— «Мыс прошли пять девятнадцать. Опознали по очертанию берега. Сверили направление с картой: ошибка компаса около восемнадцати. Держу по проверенному направлению, до выяснения причины указателю не доверяю. Опора достаточна».
Я выдыхаю.
— Ответ?
— Ответ: принято, следующий сеанс через двенадцать минут. Больше ничего.
— Ничего?
— Ничего, Савченко. Хвалить будем на земле.
Литвинов отрывается от планшета.
— Восемнадцать градусов. Это у них что, девиация поплыла?
— Или железо близко к картушке положили, — говорю я. — Или тряхнуло на выходе. Разберётся Руденко, не мы.
— Восемнадцать градусов на нашем плече — это километров сорок в сторону.
— Ага. И в этих сорока километрах вода.
Литвинов молчит, потом коротко стучит карандашом по планшету.
— Хорошая опора была.
— Хорошая, — соглашаюсь я. — Ты её с пяти двенадцати держал зачем?
— Привычка.
— Вот привычку и запиши. Отдельной строкой. Брать пеленг на характерный ориентир, даже когда он не нужен.
— Записать «на всякий случай»?
— Нет. Записать «чтобы у другого экипажа были координаты и признаки для независимой сверки».
Берег приходит, как всегда, раньше, чем ждёшь, и позже, чем хочешь.
Сначала меняется цвет внизу — вода перестаёт быть просто отсутствием чего бы то ни было и делается чуть-чуть светлее черноты. Потом Литвинов говорит: «Кромка». Потом я вижу её сам, и отдельно вижу, как по левому краю тянется полоса тумана, лежащая в низине.
— Савченко, дом.
— Запрашиваю.
Кагул отвечает. Полоса свободна, ветер такой-то, проход правее старой оси, вешки на местах.
— Заходим, — говорю я. — Всем по местам, крепления.
— Верхняя закреплена, — докладывает Савченко.
— Нижняя закреплена, — отвечает Дюжев. За ночь его голос стал ровнее.
Мы садимся.
Ничего интересного в этой посадке нет, и слава богу. Колёса берут землю, машина идёт по проходу, пыль встаёт за хвостом, и мне впервые за шесть часов не надо ни о чём думать быстрее, чем происходит.
Я рулю к капониру, и всё это время у меня в затылке сидит одно.
Вторая машина.
Мне хочется спросить немедленно. Но пока второй ещё в расчётном времени, посадочную частоту не занимаю: сначала освобожу проход.
Плешаков встречает нас у стоянки с колодками. Останавливаю, глушу, снимаю шлемофон. В уши сразу входит утро: лопаты, чей-то далёкий смех, скрип тачки.
И в этот момент из репродуктора у командного пункта, слабо, через всё поле, доносится обрывок:
— ...седьмой, посадку разрешаю, боковой проход...
Седьмой — это Рябов.
Вот теперь можно.
Я сажусь на край кабины и несколько секунд просто сижу, свесив ноги внутрь, и ничего не делаю. Колено ноет — ровно, привычно, как старый долг. Пальцы плохо разгибаются.
Потом я слышу его моторы. Сначала звук идёт от моря, невнятный, потом делается отчётливым, потом машина проходит над полосой, разворачивается и садится — грубовато, с козлом на втором касании, но садится.
— Ну вот, — говорит Литвинов снизу. Он уже на земле, держит планшет правой рукой. — А ты, Павел Сергеевич, всю дорогу делал вид, что тебе всё равно.
— Я и сейчас делаю.
— Ага. Оно и видно по тому, как ты шлемофон мнёшь.
Я смотрю на свои руки. Шлемофон в них действительно скручен в жгут.
Савченко выходит раньше меня и становится у подножки, как учила Лида. На его плечо и на левую ногу я переношу вес спокойно, без прыжка; уже на земле Лида щупает распухшее колено и ведёт нас на осмотр.
— Литвинов.
— Я.
— После осмотра иди к его штурману. Пока горячее.
— Что спросить?
— Не спрашивать. Слушать. Пусть сам расскажет, как он там восточный вытаскивал. И запиши, чем именно он его нашёл. Не «увидел», а чем.
— Есть.
К одиннадцати всё это перестаёт быть нашей внутренней радостью и становится бумагой.
Бумага приходит из штаба вместе с Гордеевым, который идёт через поле быстрым шагом, придерживая планшет под мышкой, и по его походке я уже понимаю: там не разнос.
— Иванов.
— Здесь.
— Кассету проявили.
Он говорит это и делает паузу — короткую, как человек, который знает цену такой паузе.
— И?
— И совпало. — Гордеев вынимает из планшета лист. — Разведчик днём прошёл. Я тебе сейчас читать не буду всё, прочтёшь сам. Главное: корпус вскрыт по длине, кровля обрушена на протяжении около трети, у восточного торца выгорело. Прилегающие строения целы. Западное пожарище — то, что и было, старое.
Я беру лист.
Буквы плывут, и это не от волнения — это от шести часов ночного полёта и от того, что я до сих пор не спал.
— Значит, не в район, — говорю я.
— Значит, не в район. — Гордеев забирает лист обратно, аккуратно. — В корпус.
Рядом стоит Литвинов и молчит. У него на скуле грязный след от карандаша, а левая кисть в свежей повязке — Лида перебинтовала утром.
— Товарищ капитан, — говорит он вдруг. — А разведчик не мог принять западное за наше?
— Мог бы, если бы ему не дали привязку к каналу. — Гордеев смотрит на него внимательно. — Твоя привязка?
— Моя и Бурцева. Обе.
— Обе и сработали. Он искал по каналу, а не по зареву.
Литвинов кивает и отходит на шаг, и я вижу, как у него дёргается угол рта — он сдерживает улыбку и злится на себя за это.
Ну и пусть злится. Пусть привыкает к тому, что работа может быть подтверждённой.
— Иванов, — говорит Гордеев. — Приказ по части будет читаться в полдень. Зайди к писарю, посмотри.
— Зачем мне смотреть?
— Затем, что ты обязательно придёшь потом с претензией, а мне переписывать.
Он прав.
Я прихожу к писарю, читаю — и прихожу с претензией.
Писарь, пожилой сержант с чернильным пятном на среднем пальце, выслушивает меня, не поднимая головы, и только вздыхает.
— Товарищ старший лейтенант, я как продиктовали.
— Кто диктовал?
— Из штаба сформулировали.
Я читаю ещё раз.
Экипажи под командованием старшего лейтенанта Иванова и капитана Рябова в ночь на такое-то выполнили удар по промышленному объекту. Результат подтверждён. Отличились: старший лейтенант Иванов, капитан Рябов.
Всё.
Две фамилии. Обе — пилоты.
И вот здесь во мне поднимается очень старое и очень знакомое раздражение. Я его помню по другой жизни, по другим приказам, где в графе «участвовали» стояли позывные бортов, а техник, который в минус двадцать восемь на ветру менял агрегат и уложился к сроку, не стоял нигде.
Это не про награды. Награды — ладно, награды дело такое. Это про то, кто, по мнению бумаги, делает работу.
— Дай перо.
— Товарищ старший лейтенант...
— Дай перо, я не в приказ буду писать, а на отдельном листе. Понесу к капитану.
Гордеева я нахожу в блиндаже. Он ест — консервы прямо из банки, ножом, — и по тому, как он ест, видно, что это первая еда с вечера.
— Ну?
— Приказ неполный, товарищ капитан.
— Мало тебе двух фамилий?
— Мне двух фамилий много.
Он кладёт нож.
— Развивай.
