— Причину мотора не дописывай за машиной, — отвечаю я, глядя на одинокий киль. — Стружка была, нагрев, стук и потеря масла были. Что сломалось первым, мы уже не установим. Спасти экипаж не значит исправить решение, которое привело нас сюда.
Аркадий касается застёгнутого кармана и подтверждает: в тетради есть только наблюдаемое. Диагноза там не появится ради законченной строки.
Хвост оседает ещё на полметра. Вода касается нижней кромки руля поворота, проходит по ней вверх. Огонь у правого мотора гаснет окончательно. Темнота становится ровной, и теперь самолёт виден только потому, что мы знаем, куда смотреть.
— От него идёт обломок, — Тимка показывает веслом. — Слева от хвоста, блестит на гребне. Может попасть в лодку.
Федя поворачивает голову, оценивает направление.
— Маленький, но острый. Один короткий гребок справа, потом весло сразу внутрь. Я удержу нос.
Обломок проходит у кормы, и я отталкиваю его за тупой край. Резину он не задевает. Федя проверяет борт и назначает следующий осмотр не по разбитым часам Литвинова, а после пяти крупных волн. Мёртвые стрелки не станут временем касания; Аркадий запишет только честную последовательность — после последней передачи. Тимка привязывает весло и возвращается к воде на дне, работая медленнее, чтобы сохранить руки.
На первой крупной волне петли держат обоих людей снаружи. Вторую раньше замечает Литвинов и отдаёт Тимке поправку веслом; Федя принимает её без спора, потому что штурман видит направление, а он — поведение борта. На третьей мою правую ногу сдвигает с чехла. Тимка подхватывает икру, Аркадий — пятку, я удерживаю бедро. В провале между гребнями три пары рук возвращают колено на место. Командирское тело окончательно перестаёт притворяться особым.
После пятой волны пальцы Феди раскрываются на леере. Его заранее названная граница наступила. Тимка выбирает носовую петлю, Литвинов переносит вес на дальний борт. Костенко, впервые за всю работу не споря, позволяет подтянуть себя. На гребне носовой баллон проходит ему под грудь; голова и левая рука оказываются внутри, ноги остаются в воде. Журавлёв фиксирует петлю на внутреннем леере, сохраняя слабину для дыхания, и принимает планшет Литвинова выше мокрого дна.
— Кормовой борт над водой на четыре пальца, Федин узел вижу, — докладывает Тимка, возвращаясь к своей быстрой рабочей речи. — Внутрь целиком больше никого не тянем.
Теперь все четверо касаются лодки телом. Литвинов и Тимка сидят внутри. Я лежу грудью на кормовом баллоне, Федя — на носовом. Наши ноги тянутся в воду с разных концов, а две петли соединяют нас с леерами. Лодка стала не местом, куда мы спаслись, а предметом, за который каждый отвечает своей частью веса.
— Хвост, — тихо говорит Аркадий.
Киль остался один. Вода дошла до верхнего края руля, чёрный треугольник уменьшается на глазах. Несколько заклёпок на мгновение ловят серый предрассветный свет.
— Тимка, грести не надо, — просит Федя, не поднимая головы. — Далеко уже. Пусть уходит без нашей помощи.
— Я и не собирался помогать ему тонуть.
— Ты сейчас всё делаешь руками, даже когда можно перестать.
Журавлёв кладёт ладони на колени. Через секунду одна рука сама тянется к веслу. Он замечает это, возвращает её и обхватывает запястье другой.
— Верно, — признаётся он. — Если перестаю работать, мне кажется, что снова услышу, как мотор застучал. Поэтому дайте мне что-нибудь полезное.
— Следи за пузырями, — говорю я. — Когда хвост уйдёт, воздух может вынести мелкие обломки. Называй всё, что идёт к лодке. Это твоя верхняя полусфера теперь лежит на воде.
— Слышу. Справа чисто. Слева два куска ткани, опасности нет. Прямо по носу масло тонкой полосой, Федя держит нас в стороне.
— Аркадий, направление на берег запомнил?
— Держу по ветру и последнему положению самолёта. Когда посветлеет, проверю по суше. Сейчас курс лодки примерно северо-восточнее нужного, но править сильнее одним веслом нельзя. Нас сносит к острову, вопрос лишь куда выйдем.
— Это уже следующая работа. Пока смотрим за хвостом.
Последний кусок киля задерживается. На секунду кажется, что самолёт лёг на грунт и останется торчать этим тёмным зубцом. Потом из глубины выходит большой пузырь. Поверхность под килем вспучивается, руль качается к нам и медленно погружается.
— Пошёл, — говорит Тимка.
Ответом служит молчание. Мы смотрим, как верхняя кромка исчезает. Вода смыкается над ней тихо. Несколько пузырей лопаются там, где был борт; один выносит деревянную щепку, другой — клочок светлой ткани. Журавлёв прослеживает их путь и убеждается, что они проходят мимо.
— Обломки справа от нас, — докладывает он, заставляя голос работать. — Они проходят мимо лодки. Масло остаётся позади. Самолёт целиком ушёл под воду.
Федя шевелит пальцами на внутренней стороне баллона. Сначала один, затем остальные.
— Верёвку снова чувствую, — говорит он. — Узел, мокрую ткань, Тимкину руку. Можно вернуть левую на леер.
— Остаёшься грудью на лодке, — решаю я. — Руку вернёшь, когда согреется до запястья. Сейчас она внутри и под присмотром.
— Принимаю. Только носом всё равно командую я.
— Командуй.
Литвинов проверяет нагрудный карман. Пуговица на месте; вокруг неё ткань промокла насквозь. Он не вынимает тетрадь, лишь прижимает ладонью к груди, сохраняя оставшееся тепло.
— Верхние края листов, вероятно, влажные, — говорит он. — Узнаем на суше. Внутри не разворачиваю.
— На суше высушишь по одному, — Тимка поправляет ему ремень планшета. — А про самолёт уже не допишешь точно, времени нет.
— Время есть в порядке событий. Мёртвые часы не нужны: касание, выход носа, выход кормы, лодка, обрезанная привязь, хвост под водой. Запишу порядок, когда рука позволит.
— Запиши ещё, что Федя дал командиру лечь на лодку и командир выполнил, — Журавлёв склоняется над Костенко. — Такое на Кагуле никто не поверит.
— Поверят, если вы четверо подпишетесь, — отвечает Литвинов.
— Я подпишусь крестиком, пока пальцы не отойдут, — Федя пробует улыбнуться, но лицо остаётся прижатым к резине. — А сейчас весло справа на полхода. Нас разворачивает боком.
Тимка берёт лопасть. Короткий гребок возвращает нос. Лодка входит в следующую волну ровно. За кормой остаётся гладкое тёмное место, где несколько мгновений назад выступал киль; дальше оно сливается с морем и перестаёт отличаться от любой другой воды.
Наша отрезанная привязь к самолёту ушла вместе с ним. Две другие натянуты от носа и кормы к петлям у нас на груди. Литвинов пропускает свободный страховочный ремешок через свой пояс и пояс Тимки, соединяя тех, кто сидит внутри, с внутренним леером; узел оставляет перед глазами, чтобы можно было развязать при перевороте.
— Теперь лодка держит каждого отдельно, — говорит он, проверяя соединения по кругу. — Павел — кормовая петля. Федя — носовая. Тимка и я — общий внутренний ремень с быстро доступным узлом. Если один потеряет руки, остальные сохранят его возле борта.
— Узел у вас справа, — уточняет Федя. — При перевороте тянете свободный хвост вниз, не вверх. Покажите Тимке рукой.
Литвинов показывает. Журавлёв повторяет движение, находит хвост с закрытыми глазами.
— Нашёл. Теперь хоть темнота может становиться темнее.
Она и правда меняется. Огня больше нет, зато восточный край облаков начинает сереть. Берег пока остаётся тяжёлой полосой слева, слишком далёкой для человека в воде и слишком близкой, чтобы забыть о нём. Мы лежим и сидим вокруг одной маленькой лодки, связанные с ней мокрыми ремнями, раненые, продрогшие, живые каждый своей работой.
Федя держит нос. Тимка кладёт весло на правый борт и ждёт его команды. Литвинов прикрывает тетрадь ладонью и следит за направлением. Моя правая нога лежит внутри на сложенном чехле, а грудь принимает каждый удар кормового баллона.
За последней цепочкой пузырей море закрывается. Теперь под нами глубина и утонувшая машина, впереди — волна, а вокруг четырёх тел натянуты три видимых узла и один общий резиновый борт.
Часть II. Квадрат в море
Следующая волна находит нас уже одних. Ей больше не приходится обходить киль, и она входит под лодку сбоку, подминает кормовой баллон под моими рёбрами, проволакивает правую ногу по мокрому дну. Чехол выскальзывает из-под колена. Сапог упирается в Тимкино бедро, а общий ремень Литвинова и Журавлёва ползёт вверх по их поясам.
— Дальний борт к воде пошёл! — Федя прижимает грудь к носу и вытягивает левую руку вдоль леера. Правую он оставляет согнутой у тела; плечо принимает качок глухим стоном, который Костенко превращает в команду. — Аркаша, вес от меня, к правому борту. Тимка, весло плашмя слева. Не греби — упрись лопастью!
Журавлёв втыкает весло в набегающую воду. Лодка ещё сильнее разворачивается, зато край под Литвиновым поднимается на ладонь. Штурман, опираясь здоровой рукой на баллон, перекатывается вправо. Мокрая повязка на левой ладони цепляется за ремень, и узел страховки останавливается у него под нижним ребром.
— Ремень душит Тимку, — говорит он, удерживая вес на одном колене. — Если сейчас ослаблю общий, нас обоих разнесёт по разным бортам.
— Не ослабляй, сдвинь его вниз по себе, — отвечаю я, но волна уже уходит, и корма падает в провал. Правое колено на миг оказывается легче, затем лодочное дно бьёт по нему снизу. Перед глазами темнеет, подбородок соскальзывает с баллона. — Тимка, мою ногу не поднимай. Только верни чехол под сустав, когда выровняемся.
— Лопасть держит, командир, — Журавлёв отвечает сквозь зубы; свободной рукой он нащупывает край сложенного чехла. — Сначала завершу гребок, иначе нас этим веслом и перевернёт. Федя, когда отпускать воду?
— Сейчас отпускай и сразу клади весло вдоль. Нос я доверну телом. Аркаша, ещё полколена вправо. Павел, грудь ниже, вы корму парусом тянете.
Я опускаюсь на резину. Вода проходит по затылку, набивается за ворот, но кормовой баллон перестаёт ловить ветер. Федя тянет носовую петлю не кистью, а сгибом локтя, проводит корпус вокруг натянутого линя. Лодка медленно выставляет нос по гребню. Следующая волна поднимает нас вдоль, без бокового крена.
— Вот наша первая минута без самолёта, — говорит Костенко, тяжело дыша в резину. — Он хвостом держал нас к волне. Теперь держим сами. Тимка, чехол командиру; Аркаша, ремень опусти, пока вода ровная.
Журавлёв просовывает сложенную ткань под мою голень. Литвинов тянет общий ремень правой рукой, помогая зубами только удержать свободный конец у пуговицы, и возвращает петлю на пояса. Я направляю ногу за штанину. Колено ложится на прежнее место чуть кривее; приходится снова поднять бедро руками и повернуть сапог носком вверх.
— Стойте так, — говорю я, когда боль перестаёт нарастать. — Считаем новое положение. Федя снаружи у носа, левая на круглом леере, правая у груди. Я снаружи у кормы, грудная петля на месте, правая нога внутри. Литвинов и Журавлёв сидят в лодке на общем ремне. Три узла вижу. Четвёртый, внутренний, Аркадий держит перед собой.
— Вижу оба хвоста, — Литвинов проводит по узлу глазами, затем проверяет застёгнутый нагрудный карман. — Моя левая ладонь мокрая и почти бесчувственная, повязка осталась на месте. Тетрадь в кармане, планшет на ремне. Курс по волне пока северо-восточный, точность до направления берега, а не до точки на нём.
— У меня щёку тянет от соли, левый глаз слезится, — Тимка сдвигает весло под колени и моргает, глядя на сереющее небо. — Правым вижу дальше, левым ближе. Руки после лопасти сгибаются. Последний квадрат передал до касания, приёма не слышал.
— Это последнее повторяешь только тогда, когда меняется память о передаче, — говорю я. — Сейчас меняется лодка. Что с ней, Федя?
Глава 6
Костенко не спешит отвечать. Он нажимает левым предплечьем на носовой баллон, ждёт возврата резины, прижимает ухо к горловине. Затем трёт большим пальцем указательный, будто между ними лежит невидимая нитка.
— Давление держит. Правое плечо выше груди руку не пускает, кисть работает. Леер пальцами отличаю от ремня. Лодка стала легче крутиться, потому что за ней больше ничего тяжёлого. Значит, весло тратим на направление, а не на берег. Если Тимка начнёт грести изо всех сил, он отдаст руки морю задолго до песка.
— Берег уже виден, — Журавлёв поднимает подбородок. — Слева тёмная полоса.
Литвинов всматривается туда, прикрывая глаза здоровой ладонью. Света хватает, чтобы отделить воду от низких облаков, но тёмная полоса ещё расплывается вместе с каждым подъёмом лодки.
— Сырве там, — говорит он после двух волн. — Я подтверждаю сторону, расстояние пока не называю. Вплавь до него никто из нас не дойдёт; на одном весле мы скорее сбережём направление, чем выиграем заметную скорость. Ветер несёт к острову и чуть южнее нашей ночной линии.
— Тогда работу делим иначе, — я заставляю левую кисть отпустить баллон и снова обхватить его, проверяя пальцы. — Федя встречает волну и командует положением лодки. Тимка исполняет поправки веслом, между ними греет руки. Аркадий держит берег, дрейф и небо справа. Я слежу за бортом, травмами и меняю порядок, если чьи-то руки перестают исполнять. Каждые пять крупных волн называем состояние, но разными признаками: не повторяем одно и то же слово, пока тело не изменилось.
— А кто вычерпывает? — Тимка проводит ладонью по дну. Там снова набралось на два пальца воды. — Если я оставлю весло, лодка развернётся; если возьму крышку планшета, Аркадий меня ею ударит.
— Крышку я уже отдавал и отдам снова, если вода дойдёт до щиколотки, — Литвинов прижимает планшет коленом, снимает наружную створку правой рукой. — Пока берём по три движения на малой волне. Ты черпаешь, Федя держит нос, Павел кормой компенсирует твой наклон. После трёх возвращаешь мне крышку, чтобы карта не оказалась на дне вместе с нашей аккуратностью.
Тимка принимает створку. На первой волне он лишь примеряется, на второй выбрасывает широкую порцию за подветренный борт, на третьей задевает застёжкой резину и сразу меняет угол.
— Ближе к воде веди плоско, — Федя поворачивает к нему лицо, но правого плеча с баллона не поднимает. — Острый угол держи наружу. Лодку мы уже накачали один раз; второго моря для упражнения у нас нет.
— Ты лучше считай гребни, рыбак. Острый угол я вижу одним целым глазом, — Журавлёв выливает третью порцию и возвращает крышку Литвинову рукоятью вперёд. — Воды на дне осталась плёнка. Весло беру через волну, пальцы пока слушаются.
— Через эту, — решает Федя. — Она короткая. После неё нос поведёт вправо. Гребок слева на половину лопасти, глубже не суй: вода вырвет древко.
Журавлёв исполняет. Лодка перестаёт рыскать и входит в длинный провал. С этой минуты море требует от нас мелкой, бесконечной работы. Крупный гребень Федя замечает по тому, как темнеет вода перед носом; Тимка кладёт весло то справа, то слева; Литвинов на каждом подъёме ищет берег и чистый сектор неба; я переношу вес груди по баллону и слежу, чтобы больная нога лежала вместе с лодкой, а не поперёк её движения.
Холод выбирает людей разными путями. У меня он сначала стягивает мокрую ткань на спине, затем пробирается под пояс и делает живот твёрдым. У Литвинова повязка превращается в холодный жгут; штурман дважды пытается согнуть большой палец и со второго раза помогает ему правой рукой. Тимкина рассечённая щека светлеет вокруг тёмной полосы крови, левый глаз прикрывается сам при встречном ветре. Федя всё реже меняет положение правого локтя, оберегая плечо от каждого толчка.
— Аркадий, возьми мою кисть и проведи ногтем по пальцам, — просит Журавлёв после очередной смены хвата. — Я дерево чувствую, а холод или боль уже различаю плохо.
Литвинов берёт его руку здоровой и проводит ногтем от мизинца к большому. Тимка называет каждый палец прежде, чем ноготь доходит до следующего.
— Чувствительность есть, только запаздывает, — заключает штурман. — Весло держишь ещё один цикл, потом кладёшь под колени и греешь обе руки. Я в это время дам поправку положением корпуса.
— Ты своим корпусом только карту умеешь прижимать, — отвечает Тимка, но уже укладывает древко вдоль борта. — Федя, приготовься командовать лодке словами. У штурмана гребной силы на одну бровь.
— Бровь у него тяжёлая, — Костенко смотрит вперёд, выбирая следующую волну. — Павел, грудь на два пальца вправо. Аркаша, колено к левому борту, плечи оставь по центру. Сейчас гребень поднимет нос. После него корпусом довернёте.
Мы переносим вес по его команде. Лодка отвечает медленнее, чем веслу, но поворачивает ровно, сохраняя нос к набегающей воде. Тимка прячет ладони под мышки и считает волны вслух, чтобы минута отдыха не растянулась по желанию замёрзших рук.
— Пятая. Беру весло, — объявляет он, высвобождая пальцы. — Древко стало холоднее или я теплее?
— Ты отогрел кожу, дерево осталось прежним, — Федя даёт ему два удара рукоятью по ладони, проверяя хват. — Сожми. Теперь отпусти. Ещё раз. Работает. Гребок справа, короткий.
Над кормой растягивается радужная плёнка. Она приходит полосами от места гибели самолёта, то исчезает в тёмной воде, то вспыхивает на гребне жёлтым и фиолетовым. Запах топлива возвращает в горло дым из кабины. Я разворачиваю лицо к ветру, но ветер несёт пятно вместе с нами.
— Край масла догоняет, — говорю я. — Уходим поперёк на два корпуса. Федя, рассчитай, какой борт свободнее.
Костенко смотрит на волны и на светлую кромку пятна.
— Оно шире слева, справа разорвано гребнями. Тимка, три отдельных гребка справа на вершинах волн. Между ними лопасть вынимай, иначе нас вернёт. Павел, корму подтягивайте к себе петлёй, но узел по груди не двигайте.
Первый гребок отводит нос. Второй проходит по масляной воде; лопасть выходит с тёмным блеском. На третьем Тимка кашляет от запаха, сбивается, но не опускает весло глубже. Лодка пересекает тонкий язык пятна. Резина у моего лица становится скользкой, и ладонь дважды сползает с леера.
— Борт не трём, — предупреждает Федя, заметив моё движение. — Песка для очистки всё равно нет, а ткань повредим. Пусть смывает волной. Тимка, лопасть держи в воде с подветренной стороны, масло уйдёт само.
— Оно уходит за нами, — Журавлёв оглядывается через правое плечо. — Если искать будут по пятну, найдут место самолёта, а нас уже снесло.
— Ты уверен, что квадрат вышел в эфир целиком? — Литвинов спрашивает не для утешения. Здоровой рукой он раскрывает планшет ровно настолько, чтобы увидеть карандашную сетку, и тут же прикрывает её от брызги. — Восстанови передачу по действиям. Что успел сделать до первого удара огня?
Тимка перестаёт оглядываться и кладёт весло поперёк колен. Его губы шевелятся, будто он снова слышит ключ.
— Позывной дал. Ответ земля не успела повторить. Потом квадрат: первую пару знаков отбил дважды, вторую начал, помеха закрыла тон. Я отпустил ключ, дождался просвета и повторил весь квадрат с начала. После этого передал «два мотора», но последнее слово могло уйти уже в треск. Квитанции не слышал: командир позвал по огню, я снял питание и взял нож.
— Значит, квадрат прозвучал одним полным повтором, — Литвинов закрывает планшет. — Это факт. Приём остаётся неизвестным. Дрейф за прошедшее время я могу дать только полосой, поэтому поисковику придётся смотреть шире точки.
— Сколько шире? — Журавлёв держит древко неподвижно, ожидая числа, которого штурман ему не даёт.
— Настолько, насколько позволит горючее и свет. Наш ветер я знаю по коже, скорость дрейфа — по тому, как менялся берег, а часов и мерной линии у меня нет. Нарисую точный круг — совру точнее, чем море.
Тимка кривит рот; рассечённая щека тут же отзывается, и он прижимает к ней мокрый край повязки.
