— Гуров, слушайте меня внимательно, и передайте своим слово в слово. Из машины снимается только то, что можно снять. Топор, пила, ракетница, аптечка, неприкосновенный запас, сигнальные патроны и всё, что нужно человеку, чтобы выжить после вынужденной, — не снимается никогда. Ни за какие килограммы.
— А если...
— Никаких «если». Если мне понадобится сто килограммов, я пересчитаю маршрут и нагрузку. Горючее ниже нужного на возвращение тоже не трогаем. Но не в том, чем вы будете спасаться в лесу.
Гуров кивает.
— Понял.
— И ящик ваш — не аварийное снаряжение, — добавляю я. — Ящик ваш — это привычка. Хорошая, но тяжёлая.
Про ужин мне сообщает Лида, и сообщает в своей манере: она не просит, она ставит перед фактом.
Я нахожу её у санчасти. Она сидит на ступеньке, держа обеими руками кружку, и на коленях у неё лежит раскрытая тетрадь, в которую капает с козырька.
— Ковалёва, у тебя тетрадь мокнет.
— Пусть мокнет. — Она не двигается. — Иванов, у меня к тебе дело.
— Слушаю.
— Ужин.
— Что ужин?
— Ужин у вас плохо устроен, — говорит Лида. — И я, видимо, единственный человек на этом аэродроме, который это видит, потому что все остальные едят вовремя.
Я сажусь рядом на ступеньку. Колено благодарит.
— Объясни.
— Объясняю. Ужин в девятнадцать. В девятнадцать у вас на стоянках заканчивают подвеску и заправку. Кто идёт есть? Лётчики. Штаб. Связисты. Те, у кого смена кончилась.
— А кто не идёт?
— А не идут оружейники, мотористы, электрики и, как правило, двое-трое из планерной группы. Потому что у них в девятнадцать самое горячее.
— Они приходят позже.
— Они приходят в двадцать один тридцать, — говорит Лида. — И знаешь, что они получают?
— Что?
— Ничего. Или холодное со дна. Бутко котёл к двадцати одному уже вымыл, потому что ему в пять вставать.
Я молчу.
На Кагуле мы уже сохраняли еду дежурным, и первый ужин под навесом делили по сменам. После новых прибытий это снова рассыпалось: людей стало больше, а повар продолжил считать один котёл на один час.
— Откуда ты это взяла? — спрашиваю.
— Из своего журнала. — Она хлопает по мокрой тетради. — За три недели у меня девять обращений с болями в желудке. Семь из девяти — техники. Один случай с обмороком у моториста, который восемнадцать часов на ногах и с утра только хлеб.
— Кто?
— Не скажу.
— Ковалёва.
— Не скажу, — повторяет она спокойно. — Ты его пожалеешь, а он не хочет, чтобы его жалели. Он хочет, чтобы был ужин.
Я сижу и смотрю на поле.
По полю, увязая, тащат тележку с подвесками двое, и один из них уже сейчас, в четыре часа дня, идёт так, как ходят к концу смены.
— Что предлагаешь?
— Разделить.
— Как?
— Просто, — говорит Лида. — Первая раздача в восемнадцать. Для тех, кто уходит в ночь: лётные экипажи, дежурная смена. Им есть заранее, а не перед взлётом, ты сам говорил.
— Говорил.
— Вторая раздача — обычная, в девятнадцать тридцать. Для всех, кто освободился.
— А третья?
— А третьей нет. Есть сохранённые порции. — Она поворачивается ко мне. — Вот это главное. По списку тех, кто работает на стоянках, Бутко откладывает порции и держит горячими. Не в котле — в бачке на плите. И выдаёт их не «если останется», а по фамилиям, когда человек пришёл. Хоть в двадцать два, хоть в двадцать три.
— Он взвоет.
— Он взвоет, — соглашается Лида. — Поэтому пойдёшь ты.
Бутко воет.
Он воет ровно так, как я ожидал, и предъявляет три аргумента, из которых два — чистая правда: горячее держать не в чем, людей на раздачу нет, и никто ему не скажет заранее, сколько порций откладывать.
Первый аргумент я убиваю термосами — их три, они пустые, их отдаёт Лида, и это, между прочим, не пустяк: она отрывает их от санчасти.
Второй — тем, что раздавать будет не он, а дежурный по стоянкам, тот, кто и так там сидит.
А третий не убивается.
— Скажите мне список! — кипятится Бутко. — Вы мне скажите точно: сколько душ, и я на них отложу. А то вы мне скажете двадцать, я отложу двадцать, придёт тридцать, и что?
— Точно не скажу, — говорю я.
— Вот!
— Точно скажет Плешаков, — говорю я. — Каждый вечер в семнадцать он даёт вам число людей, которые остаются на стоянках после девятнадцати. По фамилиям. Если он ошибётся, отвечает он, а не вы.
Бутко задумывается.
— По фамилиям — это другое дело, — говорит он. — По фамилиям я могу. Я и добавки тогда знаю кому.
— Вот и договорились.
— А кто бачки мыть будет?
— Тот, кто ест последним.
Бутко впервые за разговор выглядит довольным.
В первый же вечер новый порядок проверяют на прочность, и проверяет его Климов.
Он приходит в девятнадцать десять — то есть между раздачами, — подходит к раздаче и обнаруживает, что котёл накрыт и у котла никого.
Я в это время сижу метрах в десяти, на бревне, и доедаю свою порцию из первой раздачи.
— Это как понимать? — говорит Климов.
Он говорит это негромко, но с тем особым металлом, который у усталого человека появляется мгновенно, когда его лишили еды.
— Товарищ Климов, — говорит Бутко из-за котла. — Вторая раздача в девятнадцать тридцать.
— А сейчас сколько?
— Сейчас десять минут восьмого.
— Двадцать минут, — говорит Климов. — Мне надо двадцать минут стоять?
— Или подойти через двадцать минут.
— Я через двадцать минут буду занят. Я сейчас свободен!
И вот тут у меня внутри загорается лампочка «сейчас скажу что-нибудь резкое», и я уже приподнимаюсь с бревна.
Но меня опережают.
— Иван Матвеевич, — говорит Федя.
Он подошёл сбоку, с котелком, и стоит спокойно.
— Что?
— Гляньте туда.
Он показывает котелком в сторону стоянок.
Климов смотрит.
От четвёртого борта к кухне идут четверо. Идут медленно. Один вытирает руки ветошью на ходу, у двоих на руках ещё замасленные рукавицы — брезентовые краги, чёрные от масла до локтя.
— И что?
— А то, что они с девяти утра, — говорит Федя. — И они сейчас не есть идут. Они идут воду взять и обратно, у них ещё подвеска. Есть они будут в половине одиннадцатого, когда сдадут машины.
— И?
— И им Бутко порции держит. Вот в этом бачке, на плите. — Федя кивает на бачок. — Если вы сейчас возьмёте, то возьмёте из него, потому что общий котёл до девятнадцати тридцати накрыт, а от первой раздачи остались только отложенные техникам порции.
Климов стоит и смотрит на четверых.
Они подходят к бочке с водой, один снимает крагу, зачерпывает, пьёт, отдаёт кружку следующему. Никто из них на кухню даже не смотрит.
— Понял, — говорит Климов.
— Вы через двадцать минут поедите, — говорит Федя. — Со всеми.
— Да понял я, понял. — Климов трёт лицо ладонью. — Извините. Я с восьми на макете, у меня в голове помутилось.
И дальше он делает вещь, которая мне в нём очень нравится.
Он не уходит обиженно ждать свои двадцать минут. Он подходит к бочке, берёт второе ведро и говорит:
— Куда нести?
— К четвёртому, — говорит один из механиков, не сразу сообразив, кто перед ним.
И Климов, в железнодорожной шинели, несёт ведро воды через всё поле.
За столом второй раздачи разговор всё-таки заходит про макет, но не так, как я боялся.
Я боялся, что будет лекция. У меня была такая опасность: Климов вошёл во вкус, у него много знаний, а у людей вечером мало сил сопротивляться, и очень легко превратить ужин в занятие.
Но начинает не он.
Начинает Сомов, который приходит ко второй раздаче и садится с краю.
— Товарищ старший лейтенант, а правда, что вы нарочно свернули?
— Правда.
— А вы заранее решили или по ходу?
— Заранее.
