— А что ты предлагаешь?
— Я предлагаю пойти и посмотреть, — говорит Плешаков. — Иванов, идёшь?
— Иду.
У первой машины он ничего не объясняет. Он убеждается, что зажигание выключено, предупреждает человека у кабины и подводит меня к винту.
— Крути.
Я берусь за лопасть. Тяну.
Винт идёт. Идёт тяжело, с сопротивлением, но ровно, без рывков, и это сопротивление какое-то вязкое, будто я мешаю ложкой очень густую кашу.
— Ещё.
Кручу дальше. То же самое.
— Понял? — спрашивает Плешаков.
— Масло.
— Масло, — соглашается он. — А теперь запомни, как оно ощущается, потому что описать это словами нельзя, а руками — можно.
Он оборачивается к своим:
— Ерохин! Когда ты вчера масло сливал?
— Сливал сразу после посадки, товарищ воентехник! — отзывается Ерохин от ящиков.
— Горячим?
— Горячим!
— А заливал каким?
Пауза.
— Так его подогревали...
— Сколько?
Пауза длиннее.
— Ну, оно тёплое было, — говорит Ерохин уже без уверенности.
— «Тёплое» — это не цифра, — говорит Плешаков. — «Тёплое» — это когда ты сунул палец и сказал себе, что успеешь. Пошли дальше.
У второй машины он отправляет меня в кабину.
— Включай бортовую сеть и нагрузку, смотри на прибор. Зажигание не трогай, запускать не будем.
Я лезу. Кабина промёрзла так, что металл берёт через перчатки, и я привычно кладу руку не на голый борт, а на матерчатую петлю.
Включаю.
Стрелка вольтметра дёргается и садится. Отпускаю — поднимается. Даю нагрузку — снова садится, ниже прежнего.
Такой провал первым делом заставляет проверить аккумулятор и его соединения.
— Аккумулятор, — говорю я наружу.
— Аккумулятор, — подтверждает Плешаков снизу. — Контакты я уже проверил. И теперь спроси у них, где он ночевал.
Я вылезаю и спрашиваю.
Выясняется прекрасное: аккумулятор ночевал в тепле, всё как положено, в землянке у печки. Вынесли его в шесть утра. А работать с машиной начали в девять.
— Он три часа на морозе провисел, пока они лампами грели, — говорит Плешаков. — И к девяти в нём осталось половина того, что было.
— Так а куда его девать было? — возмущается кто-то из механиков. — Нам же сказали к шести всё вынести!
— Вам сказали к шести быть готовыми, — говорит Плешаков. — А вы поняли: к шести всё разложить на снегу.
Третья машина — самая интересная.
Здесь Плешаков ничего не показывает. Он берёт стеклянную банку — настоящую, стеклянную, невероятная роскошь, — подставляет под отстойник и сливает.
В банке ничего особенного. Бензин как бензин.
— Смотри дальше, — говорит Плешаков.
Он ставит банку на ящик и отходит от слитого бензина к механикам. Я стою над ней минуты три.
И вижу.
На дне, в углу, медленно проступает мутное. Не осадок — крупинки. Мелкие, белёсые, они ложатся отдельным слоем, и когда я наклоняю банку, слой не смешивается.
— Лёд, — говорю я.
— Лёд, — кивает Плешаков. — Воды у них в системе с осени накопилось, а теперь она вымерзает и садится, где похолоднее. И забивает. Они эту машину третий день лампами жарят, а у неё в трубке пробка.
Он оборачивается к механикам.
— Вот вам три машины, — говорит он. — И три разные болезни. Одну надо кормить, вторую — поить, третью — сушить. А вы им всем три дня ставите горчичники.
Механики молчат.
Я смотрю на них и вижу то, что видел много раз: людей, которых довели до состояния, когда думать уже нечем. Четвёртые сутки мороза. Каждый спит по три-четыре часа, руки у всех в трещинах, у двоих обморожены пальцы. В этом состоянии человек хватается за самое простое объяснение не потому, что глуп, а потому, что на сложное у него нет остатка.
— Плешаков, — говорю я. — Сколько человек сейчас занято этими тремя?
— Четырнадцать.
— А толку?
— А толку — ноль третий день.
— Тогда всё, — говорю я. — Отставить греть вслепую.
Плешаков показывает ближайшему мотористу убрать подогреватель. Тот закрывает подачу, отводит рукав; гул рядом стихает.
Механики поворачиваются ко мне все разом.
— Как отставить? — говорит тот, с обмороженной щекой. — Товарищ старший лейтенант, а если проверка?
Я знаю этот вопрос. Это самый честный из вопросов: что я скажу, когда придут спрашивать, почему я стоял без дела.
— Проверка придёт ко мне, — говорю я. — Отставить греть вслепую. Сейчас разделимся.
И вот тут начинается моя настоящая работа, за которую мне, собственно, и дали должность.
Я не делю их сам. Я разворачиваюсь к Плешакову.
— Три команды. Кто в какой — говорите вы, я в ваших людях не разбираюсь.
Он смотрит на меня секунду дольше нужного. Потом начинает называть.
Получается так: на масло — четверо с Ерохиным, потому что маслогрейка и бочки; на аккумуляторы — трое, включая того, у кого щека, потому что он единственный умеет обращаться с зарядным агрегатом; на воду и лёд — пятеро во главе с самим Плешаковым, потому что там придётся греть и продувать по частям, а это дольше всего. Двух оставшихся Плешаков отправляет отогреться: потом сменят тех, кто сейчас у железа.
— Теперь признаки, — говорю я. — Мне нужно от каждой команды по одной вещи, которую можно увидеть или измерить. Не «сделали», а «проверили и вот что вышло».
— Зачем? — спрашивает Ерохин.
— Затем, чтобы ты мне не сказал «масло тёплое».
Плешаков усмехается в воротник.
Признаки мы вырабатываем стоя, на морозе, минут за двадцать, и все они простые до глупости, но их до сих пор никто не произносил вслух.
У масляной команды — температура по термометру, по норме техслужбы, и проворот при выключенном зажигании: если винт идёт как я сегодня крутил, работа не закончена, сколько бы ни было часов.
У аккумуляторной — вольтметр под нагрузкой и время. Именно время: сколько минут прошло от выноса из тепла до подключения. Если больше сорока минут, прежнюю проверку под нагрузкой не засчитываем: проверяем снова и решаем, нужен ли возврат в тепло.
У третьей — банка. Слили, поставили, подождали, посмотрели на дно.
— И контроль, — говорю я.
— Какой ещё контроль? — вскидывается Ерохин.
— Простой. Проверяет не тот, кто делал.
— Это что, нам не верят?
— Это чтобы тебе верили без разговоров, — говорю я. — Ты сделал, пришёл человек из другой команды, посмотрел признак и сказал «вижу». И всё, вопрос закрыт, никаких «а ты точно?».
Плешаков добавляет от себя:
— И контролёр записывает.
— Куда?
— На фанерке, — говорит Плешаков. — У меня их три штуки, я на них писал заявки. Теперь буду писать это.
Так на трёх стоянках появляются три куска фанеры с карандашными строчками, и именно они мне вечером покажут, что вся эта возня имела смысл.
К полудню первая машина готова.
Я забираюсь в кабину сам — не потому, что это нужно, а потому, что после трёх дней бессмысленной работы людям надо увидеть результат немедленно, а результат в нашем деле выглядит как запустившийся мотор.
— По докладам, — говорю я вниз. — Ерохин?
— Масло залито, проворот лёгкий, проверял Никитин, он не из нашей команды!
— Никитин?
— Видел! — отзывается Никитин.
— Аккумулятор?
— Поставлен восемь минут назад, под нагрузкой держит!
— Воздух?
— Есть давление!
Я запускаю.
Мотор берёт с третьей попытки — не сразу, но берёт, и выхлоп идёт белым, густым, и по стоянке разносится тот самый звук, которого здесь не слышали четвёртые сутки.
Кто-то орёт. Кто-то бьёт рукавицей о рукавицу.
Я довожу прогрев до назначенного Плешаковым режима, проверяю показания и глушу мотор. Вылезаю, когда винт остановился.
Глава 4
Ближе к вечерней сводке, когда уже виден результат на других стоянках, ко мне подходит Зорин.
Он давно командует своим экипажем и, по-моему, до сих пор не решил, кем меня считать. На разборах спорит. В воздухе слушается. В остальное время держится ровно.
