В блиндаже кто-то вслух выдыхает.
— Тимка, — говорю я, и голос у меня, кажется, нормальный. — Запроси: сколько людей, что с машиной, состояние льда.
Ответ приходит кусками, потому что Зорин передаёт на ходу, между заходами.
«Вижу троих на льду. Четвёртый, по-видимому, в машине, наружу не выводят. Фюзеляж целый, на брюхе, винты погнуты. Лёд: вижу трещины, две, идут от гряды на северо-восток. Одна свежая, чёрная. Садиться нельзя».
— Не садиться, — говорю я. — Передай: не садиться, повторяю, не садиться.
— Он и не собирается, — говорит Тимка.
— Всё равно передай. Пусть услышит от меня, чтобы потом не думать.
Тимка передаёт.
Ответ: «Не сажусь. Даю привязку и веду сани».
— Литвинов. Где Пантелеев?
Литвинов уже считает.
— По расчёту он должен был стать у поста три в двенадцать. Если он идёт по графику, сейчас он в шести-семи километрах не доходя.
— Связь с постом три?
— По телефону, через дорожников.
— Тимка, соединяй.
Дальше начинается самое неудобное для меня время за весь день.
Потому что теперь у нас есть три звена, и ни одно из них не разговаривает с другим напрямую.
Зорин видит людей на льду, но не может говорить с санями.
Пантелеев идёт по льду, но не видит ничего дальше двухсот метров и слышит только собственных лошадей.
А между ними — я, с телефоном, картой и двумя минутами задержки на каждую передачу.
— Зорин. Дай направление от поста три: азимут и расстояние.
— От поста три — сорок восемь градусов, девять километров двести.
— Записал. Тимка, на пост три: Пантелееву — сорок восемь, девять двести, гряда торосов, самолёт за грядой с северной стороны.
Через шесть минут приходит ответ, и он не тот, который я хотел.
— Пост три передаёт, — говорит Тимка. — Пантелеев ещё не подошёл. У них на подходе трещина, обходят.
— Далеко обходят?
— Не знают.
Ещё через двадцать минут на посту три появляется Федя.
Это слышно по тому, как меняется качество доклада. Вместо «обходят» приходит вот что:
— Костенко передаёт: прошли одиннадцать километров за три часа двадцать. Трещина у восьмого километра, ширина полтора-два, вода поверх. Обошли к северу, крюк три километра. Лёд держит, но у самой трещины пешня уходит на четыре удара, а дальше на девять. Лошади идут. Люди целы. Сани разгружены от лишнего: сняли два ящика с крепежом и канистру, оставили на посту два.
— Вот, — говорю я Литвинову. — Вот поэтому я его и послал.
— Пешня на четыре удара, — говорит Литвинов задумчиво. — Это сколько?
— Это мало, — говорю я. — Я не специалист, но по тону понятно.
Зорин садится в двенадцать сорок.
Он вылезает из машины серый, с обмороженной полосой на щеке от плохо подогнанной маски. Я встречаю его у стремянки и веду к блиндажу. Уже в дверях он задерживается, не давая закрыть за собой полог, и первое, что говорит, — не про себя:
— Их надо вытаскивать сегодня. Завтра нельзя.
— Почему?
— Потому что трещина, которая идёт от гряды, меньше чем за час стала шире. Я её в одиннадцать двадцать видел одной ниткой, а в двенадцать десять она уже с полосой воды. Если ночью подвижка — машина уйдёт.
— Машина пусть уходит.
— Машина под ними, товарищ старший лейтенант, — говорит Зорин. — Они у неё под крылом сидят, у них там ветром не задувает. Если она уйдёт ночью, они останутся на голом льду.
— Сядь, — говорю я.
— Я не устал.
— Сядь.
Он садится на ящик. Я разворачиваю его лицом к свету и смотрю на щеку.
Полоса идёт от скулы к уху, белая, с восковым отливом, шириной в два пальца. Маска у него на этом месте прилегает неплотно, и он это знал ещё утром, и ничего не сделал, потому что утром было не до того.
— Сколько раз ты её тёр в воздухе?
— Не считал.
— Значит, много. — Я зову дневального. — Горячего чаю и кусок сала. Не спорь, тебе ещё один вылет.
Пока он ест, я делаю арифметику, которую он за меня не сделает.
Зорин на ногах с полуночи. Один разведывательный вылет ночью, один поисковый — четыре с половиной часа. Впереди второй, не больше трёх часов, включая обратную дорогу. Итого к вечеру у человека будет восемнадцать часов на ногах и больше одиннадцати часов в воздухе, если считать ночную разведку.
Я знаю, чем это кончается, и знаю очень точно. Кончается это не тем, что человек падает. Кончается тем, что на пятом часу он перестаёт видеть мелочи. Он по-прежнему хорошо ведёт машину, хорошо считает курс, нормально разговаривает — и просто не замечает тонкой чёрной нитки на белом, потому что глаз её уже не выделяет.
А сегодня вся работа состоит ровно из тонких чёрных ниток на белом.
— Виктор, — говорю я. — Скажи честно: ты второй вылет тянешь?
Он перестаёт жевать.
— Вы меня снимаете?
— Я тебя спрашиваю.
Он думает. Это, кстати, само по себе хороший признак: полгода назад он бы ответил мгновенно.
— Первые три часа тяну, — говорит он. — Четвёртый — не поручусь.
— Вот и хорошо, что не поручишься. — Я беру карандаш. — Тогда так. Взлёт в пятнадцать десять. Работа над точкой — до семнадцати тридцати. После семнадцати тридцати ты идёшь домой, что бы там внизу ни происходило. Это не рекомендация, это предельное время ухода от точки. Посадку считай отдельно, с дорогой.
— А если они в семнадцать тридцать будут ещё у машины?
— Тогда они будут у машины без тебя, а Пантелеев доведёт их по своему следу, — говорю я. — У него след, у него пешня и у него одиннадцать человек за зиму. Он в тебе нуждается не для того, чтобы ты держал его за руку.
Зорин молчит.
— И ещё, — говорю я. — До вылета тебе больше двух часов: саням сейчас всё равно идти и идти. Щёку покажешь дежурному фельдшеру, маску подгоните заново. После еды ложишься в тёмном помещении; перед подъёмом проверим состояние всего экипажа. Глаза закрыты, на свет не смотришь. Это тебе не отдых, это чтобы глаз отпустило.
— Откуда вы это взяли?
— Из опыта, — говорю я. И не добавляю, из чьего.
Заправка — сорок минут. Я использую это время на две вещи.
Первая — Лида.
Я говорю с ней по телефону, и она перебивает меня на третьей фразе.
— Иванов, стоп. Сколько времени они на льду?
— Восемь часов.
— Раненый?
— Штурман. Что с ним — не знаем, наружу не выводят.
— Правильно делают. — Слышно, как она что-то пишет. — Записывайте и передавайте дословно вашему старшине, а он пусть повторит. Первое: снегом не растирать. Никого. Второе: спирта не давать, ни капли, даже если будут просить, даже если замёрзли. Третье: горячее сладкое питьё, если человек в сознании и глотает. Четвёртое: раненого не сажать, везти лёжа, подложить под спину и бока что есть, чтобы не мотало. Пятое: укрыть от ветра сверху и снизу, снизу важнее — лёд тянет тепло сильнее воздуха.
— Записал.
— И шестое, — говорит Лида. — Если у штурмана перелом, они захотят его выпрямить, чтобы удобнее лежал. Пусть не выпрямляют. Везут как лежит, закрепив.
— Передам.
— Иванов.
— Да?
Глава 3
— Я вам комплект уже отправила с полуторкой. Грелки, два одеяла, брезент и термос. Термос один, других нет, скажите, чтоб не разбили.
— Скажу.
— И ещё, — говорит она, и тон у неё меняется. — Вы там сами как?
— Я на земле.
— Я знаю, что вы на земле. Я спрашиваю, как вы.
— Отвратительно, — говорю я. — Спасибо, что спросили.
— Вот и хорошо, — говорит Лида. — Значит, всё нормально. Я жду раненого, у меня готово.
Вторая вещь — телефон с ледовым постом, и вот тут я получаю по носу.
— Товарищ старший лейтенант, — говорит начальник поста Гуляев, человек с очень спокойным и очень усталым голосом. — Полуторку на лёд за грядой я не пущу.
— Мне нужно вывезти раненого.
— Вывезете санями до меня. А полуторка стоит здесь, на твёрдом.
— Гуляев, там человек.
— Там четверо, — говорит он. — И если я пущу гружёную машину по вчерашней дороге, там будет восемь, и половина в воде. Я эту дорогу вчера закрыл. Не сегодня — вчера. У меня подвижка прошла в ночь на позавчера, и с тех пор по ней ходят только сани и только порожняком.
Я стою с трубкой и очень хорошо понимаю, что сейчас у меня есть выбор: давить или соглашаться.
Давить я умею. Я даже знаю, как: сослаться на полк, на приказ, на человеческие жизни, на то, что он не понимает обстановки.
И я знаю, чем это кончится. Кончится это тем, что Гуляев уступит, потому что старший по званию давит, а потом полуторка встанет на слабом месте, и нам придётся вытаскивать её, и вытаскивать будут те же люди, которые сейчас должны тащить раненого.
— Гуляев, — говорю я. — Принято. Полуторка стоит у вас. Где именно ей стоять, чтобы сани пришли к ней кратчайшим путём?
Пауза. Он явно готовился к другому разговору.
— У моего поста, — говорит он. — Он в стороне от третьего, до самолёта отсюда около четырёх километров. По твёрдой ветке дорога подходит; дальше запрещено. Я ей место покажу. И вот что, товарищ старший лейтенант: пусть ваши на санях идут не кучей. Растянуться на десять — пятнадцать шагов. И верёвки не в руках, а на поясе.
— Передам дословно.
— И ещё. — Он мнётся. — Если у вас там самолёт... вы имейте в виду, мы за железо не пойдём. Я людей за железо на этот лёд не пущу.
