Дальше идут машины.
Их сверяют по бортовым и заводским номерам, и это скучнейшая процедура в мире, если не понимать, что за каждой строчкой стоит железо, которое кто-то чинил ночами.
— Тринадцатый, — читает Дейнека. — Заводской номер... так. Состояние?
— Исправен, — говорит Плешаков. — Правый мотор после ремонта, наработка отдельно записана, журнал передаю вместе с машиной.
— Ваш журнал куда пойдёт?
— Со мной, — говорит Плешаков. — Он на машину, а не на полк. Куда машина, туда журнал.
— Правильно, — говорит Дейнека и пишет.
Имущество занимает больше времени, чем люди и машины вместе.
Тут выясняется чудесное: за полгода на северной базе у нас накопилось имущество, которого нет ни в одной ведомости, — его сделали сами. Стеллажи, сушильный шкаф для приборов, самодельная тележка под агрегаты, короба, ящики с гнёздами под инструмент.
— Это всё что? — спрашивает Дейнека.
— Это наше, — говорит Плешаков.
— «Наше» — не категория. Это числится?
— Часть числится как материалы. Часть не числится никак, потому что сделана из немецкого ящика и двух ломаных нар.
Дейнека чешет карандашом висок и откладывает этот лист в сторону, до конца.
Отдельной строкой идёт Белова.
— Метеоролог, — читает Дейнека. — Белова, вольнонаёмная. Вы уверены, что вам её дадут?
— Её уже дали, — говорю я. — Она в списке.
— Дать-то дали, — вмешивается Мельник. — Иванов, ты ей объясни, куда она едет. Она женщина городская.
— Я ей объяснил.
Белова сидит у окна и до этой минуты не произнесла ни слова. Сейчас она поднимает голову — маленькая, в очках, с той манерой говорить, будто читает вслух собственный прогноз.
— Мне объяснили, — говорит она. — Я еду.
— Вам там будет не как здесь, — говорит Мельник. — Там фронт двигается.
— Здесь он тоже двигался, — отвечает Белова. — Товарищ майор, у меня вопрос по имуществу.
— Слушаю.
— Переданные мне довоенные записи и наши зимние журналы вместе дают полтора года наблюдений по этому району. Три толстых тетради и таблица повторяемости туманов и нижней кромки по месяцам. Это я считала сама, этого нет ни в одном справочнике.
— И что?
— И то, что на юге они мне не нужны, — говорит она. — Там другой климат. А здесь нужны.
Она снимает очки и протирает их.
— Я их оставлю капитану Мельнику. С условием, что их не выбросят при первом же переезде, а передадут тому, кто будет вместо меня. И я хочу, чтобы это записали.
— Запишем, — говорит Дейнека и пишет. — А с собой?
Глава 5
— С собой у меня один ящик, — говорит Белова. — Приборы, бланки и чистые тетради. На юге я начну новые.
— Долго вам их набирать?
— Год, — говорит она спокойно. — Вот поэтому я и хочу начать в апреле, а не в августе.
Мельник хмыкает.
— Вот с этой я спорить не буду, — говорит он.
— Ладно, — говорит Дейнека, возвращаясь к своим листам. — Пишем отдельным перечнем: «имущество, изготовленное силами части». Только вы мне скажите честно: вы это увезёте или вы это тут бросите?
— Половину увезу, — говорит Плешаков. — Половину оставлю Мельнику, потому что оно к стенке прибито.
— Вот и хорошо.
Последним идёт подчинение, и Дейнека читает эту строчку вслух, медленно, чтобы все услышали.
— С момента убытия эшелона личный состав и материальная часть согласно спискам исключаются из состава авиации флота и поступают в распоряжение формируемой части дальнего действия.
Он поднимает голову.
— Товарищи, я обязан предупредить: полк ещё формируется. Номера я вам не назову, потому что его пока нет. Будет база, будет пополнение, будет всё остальное. Пока есть решение и есть направление.
— То есть мы едем в никуда, — говорит Зорин.
— Вы едете в место, которое вам назовут по дороге, — говорит Дейнека. — Это не одно и то же, хотя ощущение похожее.
Рябов приезжает принять школу и дела по подготовке. Вечером после всех бумаг я иду к нему.
Рябову я оставляю самое важное, что у меня тут есть, — не машины и не мастерскую, а школу.
Он ведёт занятие в той же бывшей столовой, где в марте разбирали лёд. Народу человек двадцать: свои, молодые из пополнения и двое штурманов от Мельника.
Я вхожу тихо и сажусь в последнем ряду.
Рябов меня видит и делает вид, что не видит. Правильно делает.
Тема — запасные площадки. На фанере висит наша карта с нашими же пометками, и Рябов идёт по ней от точки к точке: где садились, где смотрели с воздуха, где просто слышали, что есть поле.
— Вот эта, — говорит он, — семнадцатая. Смотрите на цвет. Она обведена синим.
— А что значит синим? — спрашивает молодой.
— Синим — то, куда мы садились сами. Красным — то, что мы видели с воздуха и оценили. А вот эти, без обводки, — это то, что нам рассказали.
И тут встаёт паренёк из пополнения — фамилию его я не помню, что-то на «шэ», — и говорит:
— Товарищ капитан, а вот тут, южнее, тоже есть поле. Мне местные сказали. Говорят, большое и ровное.
В комнате наступает та особая тишина, в которой сидящие ждут, что скажет старший.
Я чувствую, как у меня открывается рот.
У меня на этот вопрос есть готовый ответ, я его говорил раз двадцать, и мне сейчас физически хочется его сказать — потому что я знаю, как это делается, и потому что так быстрее.
Я закрываю рот и кладу руки на колени.
Рябов не спешит.
— Кто сказал? — спрашивает он.
— Ну... местные. Дед один.
— Дед — это хорошо, — говорит Рябов. — Дед тут живёт всю жизнь, и он много знает. Но давай разберём, что именно он тебе сообщил. Он сказал «поле»?
— Он сказал: там луг, ровный, до войны косили.
— Ровный для косы или ровный для колеса?
Паренёк молчит.
— Вот. — Рябов поворачивается к карте. — Ровный луг — это прекрасно, если ты идёшь пешком. А нам нужно знать другое: длину, уклон, грунт весной, что по краям — лес или кусты, и есть ли посреди него канава, которую дед не считает препятствием, потому что перешагивает её.
— Так что, не записывать?
— Наоборот. Записывать обязательно, — говорит Рябов. — Только записывать честно: «со слов местного жителя, луг, размеры неизвестны, не проверено». И ставить сюда вот такую пометку, без обводки. И при первом удобном случае — попросить разведчика пройти над ним и снять.
— А если срочно понадобится?
— Если срочно понадобится и ничего другого не будет — сядешь и туда, — говорит Рябов. — Но ты сядешь, зная, что садишься на непроверенное, и будешь заходить соответственно. Это совсем не то же самое, что сесть, думая, будто там аэродром.
Паренёк садится и пишет.
Я сижу в последнем ряду, и у меня, надо признаться, довольно глупое лицо.
Потому что ответ Рябова лучше моего. Мой был короче и злее. А он поговорил с человеком так, что тот теперь не боится приносить слухи и одновременно не будет их выдавать за факты.
После занятия мы остаёмся вдвоём и сверяем то, что остаётся.
— Люди, — говорю я. — Кто у тебя может вести это вместо тебя, если тебя завтра переведут?
— Гаврилов может, — говорит Рябов. — И Нечипоренко, но он сам ещё учится.
— Двое — это мало.
— Двое — это в два раза больше, чем один.
— Материалы, — говорю я. — Сколько у тебя копий курса?
— Одна.
— Плохо.
— Знаю, — говорит он. — Бумаги нет.
— Бумагу найдём. — Я лезу в планшет и вытаскиваю свою тетрадь, ту самую, с сорок первого, затёртую до бахромы по углам. — Вот. Это моя. Здесь всё вперемешку, зато с датами. Пусть двое перепишут набело: один — раздел про возвращение, второй — про площадки. И пусть сверят между собой.
Рябов берёт тетрадь и взвешивает её на ладони.
— Ты её отдаёшь?
— Я её оставляю.
— А тебе?
— А я её знаю наизусть, — говорю я. — И потом, если у меня на юге ничего не будет, кроме памяти, — значит, я плохо готовился.
Он листает.
— Слушай, — говорит он вдруг. — А ведь тут почерк меняется. Вот тут одной рукой, а с сорок второго — другой.
— Это Журавлёв писал под диктовку, — говорю я. — Когда мне было некогда, а у него кончалась смена.
— Хорошая у вас была система.
— Она у тебя теперь, — говорю я. — Не потеряй.
Анна Петровна приходит провожать в тот же вечер, и приходит она с корзиной.
Я сначала думаю, что она принесла что-то одно, но в корзине оказывается целое хозяйство: пироги, завёрнутые в холстину, кусок сала, узелок с сухарями, десяток яиц, переложенных сеном, и отдельно — две пары шерстяных носков.
— Носки-то зачем? — говорю я. — Мы на юг.
— На юг вы приедете в июне, — говорит Анна Петровна, — а ехать будете в апреле. Ты в вагоне ночью попробуй поспи.
С этим не поспоришь.
