Через полминуты он выпрямляется.
— Не поеду.
— Что значит «не поеду»? — говорит Плешаков.
— То и значит. Вот это, — он тычет фонарём, — у вас чем закреплено?
— Проволокой.
— Проволокой, — повторяет мастер. — Шестьсот килограммов железа с высоким центром, на платформе, под ним настил из досок, и всё это у вас притянуто мягкой проволокой в две нитки. На первом же перегоне, на стыке, оно у вас пойдёт вбок. А если на кривой качнёт — оно вам полвагона снесёт.
— Мы же...
— Товарищ, — устало говорит мастер, — я двадцать лет смотрю, как хорошие люди привязывают груз так, чтобы доехать до ворот. А ехать вам двести сорок километров с двенадцатью остановками.
Плешаков открывает рот, и я его опережаю:
— Что нужно?
Мастер наконец смотрит на меня.
— Растяжки в четыре стороны катанкой, и не в две нитки, а в шесть, со скруткой. Упорные бруски под ложемент, прибить к настилу. И вот эту вашу траверсу снять с верха и положить вниз, а то у вас центр тяжести под небеса.
— Сколько времени?
— Час. Если с вами будут работать мои.
Я смотрю на часы. Двадцать один пятьдесят пять. Второе окно — в час десять.
— Климов!
Он уже идёт к нам от стрелки, и по походке видно, что он всё слышал.
— Час, — говорю я.
— Час у вас есть, — говорит Климов. — Ровно час, и ни одной минуты сверху. В двадцать три десять маневровый уходит готовить отправление санитарного, и до ноля сорока он мне не принадлежит. Если к двадцати трём десяти ваша платформа не готова, я в ноль сорок не успею ни вытащить её, ни прицепить, ни проверить.
— Понял.
— И вот ещё что, товарищ майор. — Он говорит негромко, но так, чтобы слышали все вокруг. — Я в час десять отправлю то, что будет готово. Если ваша платформа к этому времени не готова — она остаётся, а состав уходит без неё. Я узел ради вас не остановлю. Ни ради вас, ни ради кого.
— Я вас об этом и не прошу.
— Просить будете через сорок минут, — говорит Климов. — Все просят. Я предупреждаю заранее, чтобы потом не ссориться.
Работают все.
Путейцы Гаврилова приносят катанку, кувалды, скобы. Плешаков со своими снимают траверсу — вчетвером, на верёвках, в темноте, при двух фонарях, — и укладывают её вдоль борта. Мастер ходит с фонарём и тычет пальцем: сюда брусок, сюда скрутку, здесь ещё одну.
В двадцать два сорок Верещагин подходит ко мне.
— Товарищ майор. Не успеваем.
— На сколько?
— Минут на пятнадцать. Мешает вот этот ящик. — Он показывает. — Расходный крепёж. После изменения растяжек мастер требует более широкий упор; ящик теперь мешает его поставить, и его надо снимать и переставлять, а он тяжёлый и неудобный.
— Предложение?
— Снять его с платформы и оставить. Совсем.
Плешаков, который это слышит, разгибается.
— Товарищ инженер, там болты! Там заклёпки, там трос!
— Там расходное, — говорит Верещагин. — Которое я выпрошу у соседей, у БАО, у кого угодно. А подъёмное я ни у кого не выпрошу, потому что его ни у кого нет.
Плешаков секунды три борется с собой.
— Снимаем, — говорит он.
Ящик снимают вчетвером и просто отволакивают на край платформы, а опускают по доскам на станционную рампу. Гаврилов укрывает его брезентом и велит дежурному принять для следующей отправки.
В двадцать три ноль пять мастер обходит платформу в последний раз.
Светит. Дёргает растяжки — каждую, рукой. Стучит по брускам ногой.
— Поедет, — говорит он.
И уходит, не прощаясь.
Платформа готова и ждёт на погрузочном пути: в ноль сорок маневровый вернётся за ней после санитарного.
Я стою и смотрю ей вслед, и рядом со мной стоит Плешаков, и у него руки в крови — не сильно, содранные о катанку, — и он этого не замечает.
— Плешаков, вы едете с ней?
— Еду.
— Кто с вами?
— Шестеро. Гончаров, Тюрин, двое молодых и двое из планерной группы.
— Верещагин остаётся здесь до следующей отправки, — говорю я. — Значит, техническое руководство на месте — на вас, но по его указаниям, которые он вам даст письменно. Не по памяти. Письменно.
— Он уже дал, — говорит Плешаков и хлопает себя по груди. — Тут.
— Хорошо. — Я смотрю на него. — И ещё одно. Когда приедете и начнёте разворачиваться, вы будете первым человеком на площадке, у которого есть железо. К вам пойдут все: и с машиной, и с печкой, и с чьим-нибудь сапогом. Не давайте себя разобрать на мелочи в первые сутки.
— Я и не дамся.
— Дадитесь. Вы добрый.
Плешаков фыркает.
— Товарищ майор, меня первый раз в жизни назвали добрым.
— Значит, вокруг вас были невнимательные люди.
В двадцать три пятнадцать к платформе прибегает связной с телефонограммой.
Я читаю при свете фонаря.
Зорин.
«Перелёт закончен. Двенадцать машин на площадке. Посадка без происшествий. Площадка мокрая, южный край не годится, размечаю по северному. Связь по расписанию. Готовых к работе по машинам — восемь. Четыре требуют осмотра и мелкого ремонта. Обещать по ним вылет до прибытия мастерской не буду».
Я читаю последнюю фразу дважды, и у меня делается тепло где-то под рёбрами.
Он это написал не для красоты. Он это написал, потому что знает: когда завтра утром придёт задача, ему очень захочется доложить «полк в строю», и четыре машины впишутся в это «в строю» сами собой, без всякого злого умысла, просто потому, что они стоят на площадке и на них есть экипажи.
— Ответ будет? — спрашивает связной.
— Будет. Пиши.
Я диктую:
«Принял. Мастерская выходит в час десять, с ней Плешаков и шесть человек. Разгрузку начинать с того борта, где мелом отмечено. Подъёмное приспособление — первым. Части и боепитание остаются здесь до следующей отправки, расход патронов на завтра считай по наличию. Четыре машины до мастерской в строй не ставить. Иванов».
Связной убегает.
— Товарищ майор, — говорит Плешаков. — А Журавлёв связь между двумя площадками держит?
— Держит. У него с обеда два расписания — для нас и для них.
— Это хорошо, — говорит Плешаков. — А то у меня там кабелей на две катушки, и все одинаковые, и если при переносе метки собьют, будем час прозванивать концы вместо работы.
— Пометит. Он летом всю жизнь на это положил.
До отправления санитарного в двадцать три сорок остаётся несколько минут.
От той минуты, когда я отдал ему окно, до этой проходит без малого два часа, и за эти два часа я не подхожу к нему ни разу.
Сначала потому, что маневровый и платформа. Потом потому, что мастер и растяжки. А потом, если совсем честно, ещё и потому, что боялся: подойду — и решение, уже принятое, начнёт задним числом выглядеть как подарок.
Она приходит сама.
Я стою у стрелки, между двумя фонарями, и смотрю, как последний вагон санитарного утягивают на выходной путь, и вдруг слышу сзади:
— Паша.
Оборачиваюсь.
Она стоит в трёх шагах — в шинели поверх халата, без шапки, волосы убраны под платок, и руки у неё до локтей мокрые, она их вытирает на ходу полотенцем.
— У меня четыре минуты, — говорит она.
— У меня тоже.
Мы стоим и смотрим друг на друга, и, честное слово, за эти четыре минуты я успеваю разучиться разговаривать.
— Я видела, — говорит Мария.
— Что видела?
— Как ты ходил к Перфильеву. Меня Настя позвала, она сказала — какой-то майор-лётчик пришёл узнавать про нашу срочность.
— И?
— И я поняла. — Она перекладывает полотенце из руки в руку. — Паша, я хочу сказать тебе одну вещь, и хочу сказать её сейчас, чтобы потом она не выросла во что-нибудь неправильное.
— Говори.
— Ты нам не подарил это окно.
Я молчу.
— Ты его не подарил, — повторяет она твёрдо. — Я не хочу, чтобы ты думал, будто сделал это для меня, и не хочу, чтобы я сама так думала. У нас семеро, которых нельзя было держать на путях. Перфильев ходил из-за них к диспетчеру три раза. Если бы меня в этом эшелоне вообще не было, всё равно надо было пускать нас вперёд.
— Знаю.
— Точно знаешь?
— Проверял, — говорю я. — Не у тебя. У него и у Климова. Отдельно.
Она смотрит на меня и вдруг чуть-чуть улыбается — устало, одними уголками.
— Вот за это спасибо.
— За что именно?
— За то, что проверял. Мне было бы очень плохо, если бы ты просто махнул рукой и сказал «пусть медицина едет, там Маша».
— Мне тоже было бы плохо, — говорю я. — Только по другой причине.
— По какой?
— Потому что тогда я уже не смог бы себе доверять. — Я развожу руками. — Понимаешь, у меня работа такая, что я каждый день решаю, кого куда. И если я один раз решу по тому, кто мне дорог, я потом всю жизнь буду проверять себя и не знать наверняка.
