— Согласен.
— И бессрочного «выведен из строя», — говорит Гурьев, — потому что док, простоявший год у стенки с пробитыми отсеками, — это док, который через год откачают и он будет работать.
Гордеев у края стола негромко говорит:
— Гурьев, ты у него сейчас всю задачу отнимешь.
— Не отниму, — говорит Гурьев. — Я ему отнимаю слова. Задача у него как раз останется, если он её правильно назовёт.
Он поворачивается ко мне.
— Скажите, вам что нужно: чтобы док перестал существовать или чтобы он не уехал?
И вот это тот самый вопрос, ради которого стоило три дня сидеть в чужом штабе.
Глава 5
— Чтобы он не уехал, — говорю я. — И, если повезёт, чтобы он застрял в воротах.
Гурьев кивает так, будто я сдал экзамен.
— Тогда вам нужны не его отсеки, — говорит он. — Вам нужно его обслуживание и его положение.
— Разъясните.
— Док не имеет хода, — говорит Гурьев. — Совсем. Это кусок железа с огромной парусностью: две высокие стенки, ветер в них берёт, как в парус. Его тащат буксирами: один ведущий на длинном тросе впереди, остальные по бортам и с кормы, и они не тянут, они держат. Понимаете?
— Держат от разворота.
— Держат от разворота, — говорит Гурьев. — В открытом море это ещё терпимо. А в канале между молами у вас габарит. Там от стенки дока до кромки мола — считанные метры. И если у вас пропадает буксир, который держит корму, док начинает разворачиваться. Он не останавливается: он идёт по инерции и одновременно разворачивается.
— И?
— И садится в проход поперёк, — говорит Гурьев. — И вот это, товарищ подполковник, будет очень надолго. Потому что снять его оттуда — это работа не на неделю. Тут вам нужны будут и буксиры, и водолазы, и хорошая погода, и, главное, надо будет чем-то отжимать его с мели, а он тяжёлый и сидит.
В комнате несколько секунд никто ничего не говорит.
— Значит, буксиры, — говорю я.
— Буксиры и время, — говорит Гурьев. — А ещё три вещи, которых у вас на листе нет и без которых вы точного плана не построите.
— Называйте.
— Глубина в проходе и его фактическая осадка, — говорит Гурьев. — Откачанный док сидит меньше, но он всё равно не щепка. Второе: сколько у них буксиров и какие. Четыре по снимку — это четыре в кадре. Может быть шестой, который стоял за сараем.
— Третье?
— Третье — уровень, — говорит Гурьев. — У нас тут не океан, прилива нет. Но в Балтике ветер гоняет воду. При устойчивом западном её нагоняет, при восточном сгоняет, и разница бывает до полуметра и больше. Полметра для дока в канале — это очень много.
— То есть погоду они будут выбирать.
— Они её уже выбирают, — говорит Гурьев. — Они не пойдут при свежем ветре: у них парусность. Они пойдут при тихой погоде и при подходящем уровне. И, если начальник порта не дурак, пойдут в темноте.
— Он не дурак, — говорю я.
— Тогда у вас, — говорит Гурьев, — очень узкая работа. Вам надо оказаться над воротами в тот час, который выберут они.
*
А вечером на меня наваливается интендант, и это оказывается самый трудный спор недели, потому что он единственный, в котором я не уверен до конца.
Подполковник Шубин сидит в штабе тыла, и он приходит сам, с папкой, в которой лежат ведомости.
— Товарищ подполковник, — говорит он, — я вас послушал на совещании и всё понял. Только вы мне объясните одну вещь.
— Слушаю.
— Вот вы сейчас будете ловить железный ящик. Хорошо. А я вам покажу цифры.
Он раскладывает ведомости, и цифры у него настоящие: столько-то тонн боеприпасов, столько-то горючего, столько-то по неделям, с оценками.
— Вот это идёт через Либаву, — говорит Шубин. — И приходит это туда не морем, а по железной дороге. Вот сюда, в порт, на третий и четвёртый причалы. Через железнодорожный выход. Вы сами мне два дня назад это доказывали.
— Доказывал.
— Тогда почему выход из порта — ворота, а не рельсы? — говорит Шубин. — Разбейте им горловину железнодорожного подхода к порту, и у них на причалах будет пусто. Это ваша же логика, товарищ подполковник. Я её от вас и взял.
И вот тут я на минуту становлюсь абсолютно честно неправ.
Потому что он прав в логике. Он взял мой же способ думать и применил его правильно, и если бы у меня было двадцать ночей и триста километров дальности, я бы сейчас с ним согласился и занялся рельсами.
— Литвинов, — говорю я. — Иди сюда.
Литвинов приходит с листом.
— Товарищ подполковник Шубин предлагает железнодорожный выход, — говорю я. — Посчитай вслух, и считай не в мою пользу.
Литвинов садится.
— Считаю не в вашу пользу, — говорит он. — Железнодорожный выход портового узла — это хорошая функциональная цель. Мы такие уже делали, и мы знаем, как это работает: горловина, водоснабжение, подвод материала. Тут то же самое.
— И?
— И у этой цели есть свойство, которое нам сегодня не подходит, — говорит Литвинов. — Её восстанавливают. Быстро. Не потому, что мы плохо работаем, а потому что это рельсы.
— Значит, ходить чаще, — говорит Шубин.
— Значит, ходить чаще, — соглашается Литвинов. — И вот тут считаем. Дальность до Либавы от Черниц такая, что мы идём с сокращённой загрузкой. Это раз. Ночь у нас укорачивается, и к концу мая работать там будем уже в сумерках или не будем совсем. Это два. Наряд у нас не двадцать машин в ночь, а шесть-восемь, потому что остальные в этот момент или в ремонте, или на другой задаче. Это три.
Он поднимает голову.
— Товарищ подполковник, чтобы держать железнодорожный выход закрытым, нам надо ходить туда через ночь весь май. У нас на это нет ни ночей, ни машин, ни горючего. Мы сможем закрыть его на сутки, потом ещё раз на сутки, и на этом кончимся.
— А ворота?
— А ворота — это один раз, — говорит Литвинов. — Один раз, в один час, и после этого порт не работает не сутки.
Шубин смотрит на свои ведомости.
— То есть вы выбираете ворота не потому, что они важнее, — говорит он медленно, — а потому, что вы их можете.
— Именно, — говорю я.
Он поднимает глаза.
— Это честно, — говорит он.
— Товарищ подполковник, — говорю я. — Но у меня к вам предложение, и оно вам, может быть, понравится больше моего отказа.
— Ну?
— Железнодорожный выход надо бить, — говорю я. — Вы правы. Только не мной.
Мещеряков, который весь этот разговор просидел в углу молча, вдруг поднимает голову.
— Поясните, — говорит он.
— У вас в расписании, — говорю я, — есть части, которым до Либавы гораздо дальше, чем мне, и есть те, кому ближе. У меня дальность большая и загрузка маленькая. У фронтовой авиации наоборот: им не дотянуть до порта ночью и сидеть там час, зато у них есть машины, которым до железнодорожного узла в глубине — обычная работа, и они могут ходить туда через сутки и возить нормальный вес.
— То есть вы предлагаете отдать цель.
— Я предлагаю отдать цель тому, у кого она получится, — говорю я. — И это, между нами, освободит вам мою строчку в расписании.
Мещеряков берёт карандаш.
Вот это тот момент, которого я ждал третий день, и он наступил не из-за моего красноречия. Он наступил потому, что человеку с расписанием впервые предложили не спор, а заполненную клетку.
— Вы понимаете, что если я так сделаю, — говорит он, — то за железнодорожный выход мне будут докладывать другие, а за ворота — вы один?
— Понимаю.
— И что если у вас не выйдет, вы останетесь с пустой строкой за май?
— Понимаю.
— Хорошо, — говорит Мещеряков и пишет. — Тогда я вас из участка номер три вынимаю и ставлю на отдельную задачу. И вот теперь, товарищ подполковник, я вам не завидую.
— Почему?
— Потому что вы у меня теперь единственный, — говорит он, — кто отчитывается не количеством вылетов.
Шубин собирает свои ведомости и уже у дверей говорит:
— А если у них док уйдёт до вас?
— Тогда я приду к вам и попрошу железнодорожный выход, — говорю я. — И вы мне его не дадите, потому что уже отдадите другим.
— Дам, — говорит Шубин. — Вторую очередь дам.
*
Моряки собираются на следующий день, и это уже не разговор специалистов. Это торг.
Их четверо. Капитан первого ранга Вьюгин из оперативного отдела — сухой, вежливый, с тем видом, который у старших моряков означает, что он всё уже решил, но послушает. Черемис. Ивашов. И капитан-лейтенант Дробыш, командир дивизиона торпедных катеров, — молодой, коротко стриженый, с обветренным до кирпичного цвета лицом и с манерой сидеть так, будто его сейчас позовут бежать.
Дробыш начинает первым и начинает грубо.
— Товарищ подполковник, — говорит он. — Я вас послушал и хочу сказать прямо: мне ваш док не нужен.
— Слушаю.
— У меня катера. — Он кладёт на стол кулак. — В доступной мне части Финского залива идут их конвои, и у меня есть точки, где я их могу взять. А вы пока рисуете Либаву, до которой моим катерам ещё надо получить путь и базу. Мне нужно, чтобы ваши бомбардировщики шли по конвоям, которые уже вышли. По транспортам в море. Вот это — перевозки. А железный ящик в бассейне — это ваша фантазия.
— Дробыш, — говорит Вьюгин негромко.
— Товарищ капитан первого ранга, я по существу, — говорит Дробыш. — Я не про фантазию, я про то, что нас просят ждать. Меня просят держать дивизион в готовности неизвестно сколько, потому что, может быть, когда-нибудь они потащат док, и тогда, может быть, авиация сорвёт буксировку, и тогда, может быть, кто-то выйдет, и я его, может быть, встречу.
Он поднимает глаза.
— Это четыре «может быть», — говорит он. — А у меня люди и моторесурс.
Он прав.
Это надо сказать себе честно и сразу: он абсолютно прав, и если я сейчас начну ему объяснять про функции и узкие места, я его потеряю.
— Согласен, — говорю я.
Дробыш замолкает.
— Четыре «может быть» — это много, — говорю я. — Давайте я уберу два.
— Убирайте.
— Первое, — говорю я. — Я не прошу вас ждать неизвестно сколько. Мне самому нельзя ждать неизвестно сколько, и вот почему.
Я показываю на календарь на стене клуба, — обычный, отрывной.
— У меня кончается ночь, — говорю я.
