Я стою с трубкой у уха и смотрю на выщербленную стену.
Час ноль пять. Если бы я был там, я бы сейчас стоял на полосе и слушал воздух. Толку от этого не было бы никакого — Мальцев всё равно сел бы там, где сел, а радисту всё равно понадобился бы госпиталь, — но я бы стоял.
— Зорин.
— Слушаю.
— Ты в докладе про шестую как пишешь?
— Так и пишу, — говорит он. — «Повреждение зенитным огнём на отходе, посадка на запасном, экипаж жив, машина требует замены мотора».
— Хорошо.
— И ещё одно, — говорит Зорин, и по паузе я слышу, что это он оставил на конец нарочно. — У меня Кривцов вернулся с бомбами.
— Почему?
— Потому что не опознал.
Я сажусь на подоконник.
— Подробно.
— Он шёл третьим, — говорит Зорин. — К его времени над узлом стояла дымка и наши же пожары, и створ он потерял. Свои признаки не нашёл — ни выемку, ни изгиб. Покрутился, ещё раз зашёл, не нашёл и повёз обратно.
— Сел с бомбами?
— Сел с бомбами. Аккуратно, я сам его встречал.
— Что ты ему сказал?
— Сказал: правильно, — говорит Зорин. — А потом отвёл в сторону и спросил, почему он мне про это не доложил в воздухе, а доложил на земле.
— И что он?
— А он сказал, что боялся, что я ему прикажу бросать.
Мы оба молчим секунды три, и в этой пустой телефонной тишине что-то щёлкает, шипит, и далеко кто-то чужой говорит: «алло, алло».
— Зорин, — говорю я. — Запиши это и принеси мне послезавтра. Своими словами, как он сказал.
— Зачем?
— Затем, что я послезавтра буду договариваться с моряками о том, при каких условиях мы не сбрасываем, — говорю я. — И мне будет нужно, чтобы это было не моё красивое обещание, а то, что у нас только что случилось этой ночью.
— Понял, — говорит Зорин. — Товарищ подполковник.
— Что.
— Вы там долго ещё?
— Сутки.
— Тогда я вторую ночь тоже поведу.
— Веди, — говорю я. — И, Зорин. У тебя утром люди будут спрашивать, где командир полка.
— Уже спрашивали, — говорит он.
— И что ты сказал?
— Что командир полка выпрашивает нам работу, за которую не придётся отчитываться участками, — говорит он. — Вы уж, пожалуйста, выпросите.
*
Утром третьего дня Кулешов приезжает без предупреждения, и по его лицу видно, что он не спал.
— Товарищ подполковник, — говорит он с порога. — Транспорт ушёл.
— Какой?
— Второго причала. Ночной проход был вчера, я всю ночь проявлял. Его нет. Причал пустой.
Он раскладывает снимок.
Причал действительно пустой. Там, где на снимках от девятого и четырнадцатого стояла та самая крупная, стоящая цель, на которую так хорошо было бы положить серию, — вода и швартовные тумбы.
— Ну вот и всё, — говорит Мещеряков, вошедший следом. Он, кажется, обрадовался. — Товарищ подполковник, вы вчера сами сказали, что это, возможно, ремонт. Он отремонтировался и ушёл. Значит, участок номер три работает, и я вас в него включаю.
— Подождите, — говорит Кулешов.
— Что?
— Там другое, — говорит он. — Там, в третьем бассейне.
Он выкладывает второй снимок.
И я смотрю на него и первые секунды не понимаю, что вижу, потому что вижу слишком много железа в одном месте.
— Вот док, — говорит Кулешов и показывает. — Вот его стенки. А вот это что?
— Это буксиры, — говорит Литвинов.
— Сколько?
— Три, — говорит Литвинов и наклоняется ниже. — Нет. Четыре. Один мелкий у дальней стенки.
Четыре буксира у плавучего дока в шесть утра.
— И он поднят, — говорит Кулешов. — Смотрите, у него борта выше, чем на февральском. Он откачан.
— Что это значит? — спрашивает Мещеряков.
Отвечает Литвинов, и отвечает он не Мещерякову, а мне:
— Это значит, что его собираются тащить.
*
Мы сидим над этим два часа, и за эти два часа задача у меня меняется полностью.
— Давайте по порядку, — говорю я. — Литвинов, вслух.
— Вслух так, — говорит он. — У нас было три функции, и мы их толком не связали. Теперь я их связываю.
Он берёт карандаш.
— Первое. Железнодорожный выход. Вот. Груз приходит по железной дороге, перегружается на суда у третьего и четвёртого причалов. Это подвоз, и это самое очевидное.
— Дальше.
— Второе. Ремонт. — Он стучит карандашом по прямоугольнику дока. — Повреждённые суда возвращаются в перевозки быстрее, чем должны. Это Черемис, это его люди в море видели. Значит, док работает, и работает хорошо.
— И третье?
— А третье — вот, — говорит Литвинов и ведёт карандашом по узкой полосе между молами. — Ворота. Один выход. Всё, что входит и выходит, идёт через них.
Он выпрямляется.
— И вот теперь, товарищ подполковник, у нас две новости.
— Давай плохую.
— Плохая та, что док уходит, — говорит Литвинов. — Если они его вытащат и уведут, ремонт из Либавы уедет вместе с ним. И мы ничего не сделаем, потому что мы его уже не найдём.
— А хорошая?
— А хорошая та, что для того, чтобы его увести, — говорит Литвинов, — им надо протащить его через ворота.
Я смотрю на этот узкий проход между двумя молами, на который я вчера смотрел как на выход из порта, а сегодня смотрю как на горло.
— Мещеряков, — говорю я. — Дайте мне ваш прямоугольник.
Он подаёт схему.
— Смотрите, — говорю я. — Вот участок номер три. Вот что в нём. Склады, мастерские, часть причалов. Если мы за три ночи положим туда всё, что можем, мы сожжём склады и снесём крыши мастерских. Это ущерб.
— Это ущерб, — соглашается Мещеряков.
— А теперь скажите мне, — говорю я. — Что из этого помешает им протащить док через ворота?
Пауза.
— Ничего, — говорит Мещеряков.
— И что из этого не даст повреждённому судну вернуться в перевозки?
— Тоже ничего, — говорит он. — Док не в участке.
— Он вообще-то на границе, — говорит Кулешов.
— На границе — значит, не в участке, — говорит Мещеряков, и я вижу, что он это говорит уже не как планировщик, а как человек, которому стало интересно.
*
Инженера приводят после обеда, и приводит его сам Гордеев.
— Иванов, — говорит он с порога, — я слышал, ты хочешь топить док.
— Я хочу его остановить.
— Это ты сейчас так говоришь, — говорит Гордеев. — А в донесении напишешь «потоплен». Вот, знакомься: инженер-капитан второго ранга Гурьев. Он двадцать лет доки строит и чинит. Гурьев, скажи ему.
Гурьев — пожилой, с портфелем и с той неторопливой основательностью, которая бывает у людей, работавших с очень большими вещами.
Он подходит к листу, смотрит на прямоугольник дока, потом на меня.
— Какая у вас бомба? — спрашивает он.
— В основном сотки и двести пятидесятки. По дальности — сокращённая загрузка.
— Так, — говорит Гурьев. — Тогда слушайте.
Он ставит портфель.
— Плавучий док — это железный ящик, — говорит он. — Понтон, на нём две башни-стенки. Внутри он разделён на отсеки. У среднего дока таких отсеков может быть двадцать, тридцать, сорок. Каждый — отдельный.
— То есть?
— То есть потопления вы себе не гарантируете, — говорит Гурьев. — Вы можете пробить ему три отсека, пять, восемь. Он сядет глубже, накренится, у него начнутся неприятности с прочностью. Но он не утонет, потому что тонуть ему нечем: в нём воздух в тридцати коробках, и половина из них останется целой.
— А если попасть в стенку?
— В башню? — Гурьев чуть улыбается. — Пробьёте башню — испортите ему кран, лебёдки, помещения. Он может сохранить плавучесть.
— Хорошо, — говорю я. — Значит, в донесении не будет слова «потоплен».
— И слова «уничтожен» тоже не будет, — говорит Гурьев.
