Вьюгин чуть поднимает брови.
— Поясните.
— Мы летаем в темноте, — говорю я. — Дальность до Либавы такая, что нам нужна темнота на весь путь: подход, работа, отход. Сейчас апрель, у меня темноты хватает. В мае её станет меньше. К середине июня у меня над целью будут сумерки, а над морем на обратном пути — почти день.
— И что тогда?
— А тогда я пойду туда всё равно, если будет приказ, — говорю я. — И потеряю людей. Поэтому мне нужно, чтобы это случилось в мае. Мне нужно даже сильнее, чем вам.
Дробыш смотрит на меня уже иначе.
— Второе, — говорю я. — Я не прошу вас ждать вообще. Я предлагаю связку, и в этой связке у каждого своя работа, а не общая надежда.
Я подхожу к листу.
— Мы делаем одно: мы срываем буксировку в воротах и сообщаем положение.
— Сообщаете кому?
— Вам. Одной короткой передачей через береговой пост, с условным словом.
— А мы что делаем?
— А вы работаете по тому, что выйдет, — говорю я. — В своих секторах. И вот это главное: секторы разводим заранее, и я в них не лезу. Ни одна моя машина не пойдёт в тот квадрат, где будут ваши катера или лодки. Ни при каких обстоятельствах, ни за какой уходящей целью.
— Это вы обещаете, — говорит Дробыш.
— Это я записываю, — говорю я. — И это повторит при вас командир эскадрильи, который поведёт группу, потому что обещание командира полка ничего не стоит, если его группа в воздухе решит иначе.
— Хорошо, — говорит Вьюгин. — Теперь наши условия.
Он говорит «наши условия» так спокойно, что я сразу понимаю: они их обсудили заранее.
— Первое, — говорит Вьюгин. — Срок. Мы не будем держать силы в готовности всю ночь ради вашего часа. Вы даёте нам расчётное время, и мы держим готовность от него минус тридцать и плюс сорок. После этого мы свободны и уходим на свои задачи.
— Согласен.
— Второе. Признак. — Вьюгин смотрит на меня. — Мы не выйдем на перехват по вашему расчётному часу. Мы выйдем по подтверждению того, что удар состоялся.
— Какому?
— Вот это и есть вопрос, — говорит Вьюгин. — И я не приму фразу «мы отработали по цели». У вас может быть отработано, а док может идти дальше.
Он прав второй раз, и это уже почти неприлично.
— Тогда так, — говорю я. — Я даю вам не «отработали», а наблюдаемое положение.
— Как это?
— Три варианта, три условных слова, — говорю я. — Первое: буксировка сорвана, док в проходе или у прохода, движение прекратилось. Второе: буксировка повреждена, но док продолжает движение. Третье: цель не опознана, работа не производилась.
Черемис медленно кивает.
— Третье мне нравится больше всего, — говорит он.
— Почему?
— Потому что мне за три года никто ни разу не передал «работа не производилась», — говорит он. — Мне передавали или «выполнено», или молчали. Оба варианта одинаково бесполезны.
— Кто передаёт? — спрашивает Вьюгин.
— Наблюдение — экипаж, который остаётся над районом после ударной группы, — говорю я. — Передача — через береговой пост, который ближе всех к вашему узлу. И вот здесь мне нужна помощь, потому что моё донесение до вас идёт через два узла, и я не знаю, сколько времени оно идёт.
— Сколько?
— Не знаю, — говорю я. — И это меня беспокоит больше, чем док.
Вьюгин впервые за разговор делает пометку у себя.
— Проверим, — говорит он. — Дадим вам прямой канал на время операции.
— Мне не нужен новый канал, — говорю я. — Мне нужно знать время прохождения по существующему. У меня есть человек, который это измерит, если ему разрешат работать с вашим узлом два дня.
— Разрешим.
Дробыш всё это время молчит, потом говорит:
— Тридцать минут до и сорок после. Товарищ подполковник, вы понимаете, что это значит?
— Понимаю, — говорю я. — Это значит, что если я опоздаю на час, вас не будет.
— Не будет, — говорит Дробыш.
— И если у меня над целью окажется погода, и я приду на сорок минут позже расчётного, вас тоже не будет.
— Не будет.
— Принимаю, — говорю я.
Он смотрит на меня, потом протягивает руку через стол.
— Тогда готовим вместе, — говорит он. — Но боевой выход подтвердим после того, как у нас будут достижимые позиции, а не только этот лист.
*
Игру назначают на двадцать шестое, и ведёт её Гордеев.
Я этого, если честно, ждал и одновременно боялся, потому что знаю его манеру: он не проверяет, хорош ли план. Он проверяет, что от плана останется, когда всё пойдёт не так.
Играем в том же клубе, на бильярдном столе. Сукно опять накрыто картоном, на картоне — план порта и прилегающей воды, масштаб большой, видно и молы, и бассейны. Вместо кораблей — деревянные плашки, которые Гурьев сам выпилил по обводам и подписал химическим карандашом. Док — длинная серая плашка. Буксиры — четыре маленьких. Наши группы — фишки с номерами.
За столом: я, Литвинов, Зорин, Мещеряков, Вьюгин, Черемис, Дробыш, Ивашов, Гурьев, Кулешов и Тимка в углу с блокнотом, потому что я его привёл специально.
Гордеев ставит на край стола часы.
— Время в игре идёт втрое быстрее реального, — говорит он. — Вводные подаю я. Возражать мне можно, спорить со мной нельзя. Начали. Ноль часов двадцать минут, погода тихая, ветер северо-восточный два балла, уровень на полметра ниже среднего. Кулешов.
— Дневное наблюдение показало готовность буксиров, — говорит Кулешов. — Док откачан.
— Ваша группа?
— Первая группа на подходе, — говорит Литвинов. — Расчётное время над воротами — ноль часов пятьдесят.
Гордеев двигает плашки.
— Ноль сорок. Док выходит из бассейна и идёт к каналу. Первая группа?
— Обозначаю, — говорит Литвинов. — Опознание по молам и створу ворот, светящая одна.
— Ноль пятьдесят две, — говорит Гордеев. — Первая группа работает по головному буксиру. Иванов, попадание?
— По расчёту одна серия из трёх ложится накрытием, — говорю я.
— Хорошо, — говорит Гордеев. — Даю: головной буксир поражён, потерял ход, лёг в дрейф у западной кромки.
Он передвигает маленькую плашку.
Дробыш подаётся вперёд.
— Всё, — говорит он. — Это всё. Он без ведущего.
— Не всё, — говорит Гурьев.
— Почему не всё?
— Потому что у него инерция, — говорит Гурьев. — Дайте я вам покажу.
Он берёт серую плашку и медленно, очень медленно ведёт её вперёд.
— Он идёт, — говорит Гурьев. — Тысячи тонн. Ведущий буксир умер, но док-то ползёт. И у него ещё три буксира: два по бортам, один на корме. Если кормовой цел, он его удержит от разворота. И док по инерции войдёт в канал и будет там стоять или медленно двигаться, пока они не разберутся.
Гордеев кивает и говорит:
— Даю вводную. Кормовой буксир цел. Правый бортовой цел. Док идёт в канал со скоростью узла, разворота нет. Ноль пятьдесят шесть.
И вот тут вся моя красивая схема перестаёт работать.
Потому что мы планировали одно: ударить по буксирам и получить разворот. А получили: ведущий убит, док ползёт в канал ровно, и через шесть-семь минут он войдёт в канал и пройдёт его, потому что канал недлинный.
— Литвинов.
— Секунду, — говорит он.
Он смотрит на план, и я вижу, как он считает — не по бумаге, а по тому, что видит.
— Точку переносим, — говорит он.
— Куда?
— На кормовой, — говорит Литвинов. — Пока док в канале, у него единственное, что держит его от разворота, — кормовой буксир. Если убрать кормовой, он развернётся именно там, где нам надо, — в габарите.
— А вторая группа где?
— Вторая группа по расчёту через три минуты, — говорит Литвинов. — Она идёт с юга и должна была работать по бортовым.
— Меняем ей цель.
— Меняем, — говорит Литвинов. — Но у неё в расчёте прицеливание по створу ворот, а кормовой буксир сейчас не в створе, он позади дока. Значит, ей надо давать другой ориентир, и это не «правее на столько-то», а другая точка привязки.
— Какая?
— Мол, — говорит Литвинов. — Внешний угол южного мола. Он каменный, он на фоне воды виден, и от него до кормы дока в этот момент — фиксированное расстояние, потому что док в канале и он не может быть где угодно. Он может быть только в канале.
Я смотрю на это и понимаю, что он только что сделал вещь, которой я от него уже второй год жду и которую сам бы не придумал: он привязался не к цели, а к тому, что цель заперта.
— Гордеев, принимаете?
— Принимаю, — говорит Гордеев. — Ноль часов пятьдесят девять. Вторая группа меняет точку. Зорин.
Зорин до этой минуты молчал.
Он теперь майор и мой заместитель, на игре ведёт вторую группу и семнадцать месяцев за спиной с тех пор, как он в первый раз повёл поиск на Ладоге, и он сидит за этим столом как человек, который знает, зачем он здесь.
— У меня вопрос по отходу, — говорит он.
Глава 6
— Задавайте.
— Если вторая группа работает по корме дока, — говорит Зорин, — то она отходит на юго-запад. Потому что если она отойдёт на юго-восток, она пойдёт вдоль берега под батареи.
— И?
— А на юго-западе, — говорит Зорин, — у нас квадрат четырнадцать. И в квадрате четырнадцать, если я правильно понял позавчерашний разговор, будут стоять катера товарища капитан-лейтенанта.
Дробыш кивает.
— Значит, так, — говорит Зорин. — Товарищ подполковник, я предлагаю изменить отход второй группы: не юго-запад, а запад, с уходом мимо квадрата, и с набором. Это дороже по горючему на... — он смотрит в свои записи, — минут на семь полёта. Но мы не входим в их квадрат.
