Мы копаем сорок минут.
Копаем вчетвером: я, двое моих бойцов и шофёр, и работаем двумя лопатами, потому что больше нет. Мужчина в очках пытается помогать и через десять минут садится на ящик и сидит, часто дыша.
Я снимаю шинель на двадцатой минуте.
Это, между прочим, неудобно: под шинелью гимнастёрка, а на гимнастёрке погоны, и я прекрасно понимаю, как выглядит подполковник с лопатой во дворе продсклада.
Но выбора нет: в шинели копать невозможно.
Дорожку мы пробиваем, и она получается узкая — в одну человеческую ширину, — и по ней носить придётся по одному.
Мешки носим вчетвером, попарно на коротких носилках; по узкой дорожке один идёт впереди, второй сзади. Заведующий держит дверь, Дуся распоряжается укладкой.
Сорок два мешка.
Одиннадцатый или двенадцатый мешок несём с бойцом. Я впереди, у двери показываю влево, где свободно; ставим носилки возле стены и берёмся сдвинуть туда мешок.
— Не туда! — кричит Дуся.
Я оборачиваюсь.
— Не туда! — повторяет она и идёт ко мне через весь склад. — Вы куда его ставите?!
— К стене.
— К стене! — Она всплёскивает руками. — Товарищ военный, это же наружная стена! Она мокрая! Вы у меня муку через неделю в комок превратите!
Я стою у носилок и смотрю на эту женщину.
Она мне по подбородок, у неё под платком видно, какая она худая, и она только что накричала на подполковника посреди своего склада.
И она совершенно права.
— Куда ставить? — спрашиваю.
— Вон туда. — Она показывает. — На поддоны. Там сухо, я проверяла. И в два ряда, не в три, чтоб дышало.
Мы снова берём носилки и переносим мешок туда, куда она показала.
И следующие тридцать мешков мы ставим так, как говорит Дуся, и она стоит посреди склада и командует, и мои бойцы её слушаются беспрекословно, потому что человек, который знает своё дело, узнаётся мгновенно и в любой форме.
Принимают по весу.
Это тоже отдельная процедура, и она занимает время: мужчина в очках выставляет весы, взвешивает каждый пятый мешок и пересчитывает, и записывает, и заставляет меня расписаться в трёх местах.
— Это обязательно? — спрашивает мой шофёр, притопывая от холода.
— Обязательно, — говорит мужчина в очках. — Это ж не моё и не ваше. Это городское.
Вечером они кормят нас.
Мы не просим. Просто, когда всё закончено и бумаги подписаны, Дуся говорит:
— Погодите уезжать.
И уходит куда-то, и возвращается через двадцать минут, и зовёт нас в тёплую каморку при складе, где стоит железная печка и висит на гвозде чей-то ватник.
На столе — четыре миски.
В мисках — суп. Настоящий, горячий, с картошкой и с чем-то ещё, и хлеб, нарезанный тонко.
— Откуда? — спрашиваю я.
— Из нашего котла, — говорит Дуся. — У нас тут своё хозяйство, мы кормимся.
— Дуся, мы сыты.
— Вы сегодня сорок два мешка перетаскали, — говорит она. — Садитесь и ешьте, не обижайте.
И мы садимся и едим.
Я ем и думаю, что за три года войны у меня набралось таких столов — чужих, случайных, с последней картошкой — штук, наверное, двадцать. И что ни за одним из них меня не спросили, какое у меня звание.
Лиду я нахожу на следующий день после возвращения, и нахожу поздно: у неё до девяти приём, а потом она ещё час пишет.
Она сидит за своим столом, при лампе, и пишет, и по тому, как у неё поднято плечо, видно, что она устала до того состояния, когда перестаёшь ровно сидеть.
— Лидия Андреевна.
— Да?
— Я был у вашей матери.
Карандаш у неё останавливается.
Она поднимает голову, и я вижу, что она мгновенно, за полсекунды, прошла путь от усталости до полной собранности — как это бывает у врачей, когда их будят ночью.
— Как она?
— Живая. Худая. Ходит.
— Кашляет?
— При мне не кашляла.
— Ест?
— Ест, — говорю я. — У них там с тётей Клавой хозяйство, они вдвоём.
Лида откладывает карандаш и складывает руки на столе, и это у неё означает: рассказывайте всё, подряд, ничего не сокращая.
Я рассказываю.
Про то, как открывала старуха и как за ней вышла Ольга Никитична и схватилась за косяк. Про посылку и про то, что она над каждой вещью останавливалась. Про то, как она спрашивала — сразу всё: похудела ли, есть ли валенки, не кашляет ли, ест ли.
— И что вы сказали?
— Правду.
— Какую?
— Что похудели, что валенки есть, что кашляете иногда, что едите нерегулярно.
Лида морщится.
— Зачем про кашель?
— Затем, что она про вас всё равно думает худшее, — говорю я. — И если бы я сказал, что вы цветёте, она бы решила, что я вру. А так — поверила и успокоилась.
Лида молчит.
Потом спрашивает — и голос у неё чуть не тот:
— Про замуж спрашивала?
— Спрашивала.
— И что?
— Я сказал, что вы со мной про это не разговариваете. Что вы со мной разговариваете про раненых и про то, чтобы я не портил себе ногу.
Она вдруг смеётся — коротко, сквозь усталость.
— И что она?
— Сказала: «Это она. Это моя».
Лида берёт карандаш и начинает вертеть его в пальцах.
— Дальше, — говорит она.
И я рассказываю про окно.
Подробно: про заложенную нижнюю половину, про фанеру и тряпьё, про то, как всё это срослось за два с половиной года, про то, что твоя мать сама забивала гвозди и что у неё выходило лучше, чем у меня, потому что она до войны работала в домоуправлении.
Про то, как в комнате стало светло.
Про грязные обои.
Лида слушает, не перебивая, и когда я дохожу до обоев, она опускает голову и сидит так секунд десять.
Я молчу.
Потом она вытирает лицо ладонью — быстро, одним движением, как вытирают пот, — и говорит совершенно ровным голосом:
— Спасибо.
— Не за что.
— Есть за что, — говорит Лида. — Вы мне сейчас дали то, чего я не могу получить письмом.
— Чего?
— Как она выглядит, — говорит она. — Она мне в каждом письме пишет «живы, здоровы, не волнуйся». Четыре слова. Я их читаю и не знаю, сколько за ними стоит.
Она снова берёт карандаш.
— Теперь скажите мне медицинское, — говорит она. — Отёки на ногах есть?
— Не знаю. Я не смотрел.
— А как она вставала со стула?
Я вспоминаю.
— Держалась за стол, — говорю я. — Обеими руками.
— Плохо, — говорит Лида и записывает это себе в тетрадь. — Ладно. Я ей напишу, что можно сделать, и ещё соберу.
И вот эта тетрадь, в которую она вносит то, как её мать встаёт со стула, — она у меня потом долго стоит перед глазами.
Стол у Анны Петровны получается через неделю после моего возвращения, и собирает его она сама, без всякого приказа.
Просто в один день говорит:
— В субботу приходите все.
— Кто все?
— Ваши, которых искали. И которые искали.
Анна Петровна живёт и работает на северной площадке, в двадцати минутах езды, и туда ходит наша машина, и у неё там кухня, домик и полное самоуправление.
В субботу мы едем: Тарасов, Бойко, Веткин, Ивахненко, двое поисковиков, Лида и я.
В домике натоплено так, что сразу хочется снять всё.
Стол накрыт длинный, из двух составленных, и на нём стоит то, что бывает у Анны Петровны и чего не бывает больше нигде: картошка в мундире горой, квашеная капуста, солёные огурцы, хлеб и её лепёшки.
