— Садитесь, — командует она. — Кто где хочет.
Тарасов садится у стены, в угол.
Я это отмечаю и ничего не говорю.
Лида в этот вечер встречает двух своих старых пациентов, и это отдельная сцена, которую я наблюдаю со стороны.
Один — тот самый Никитин, механик, которого она лечила ещё зимой сорок первого, когда мы стояли под Ленинградом. Он сейчас в третьей эскадрилье, здоров, крепок и подходит к ней сам.
— Лидия Андреевна! А я вас в сорок втором искал.
— Зачем?
— Сказать, что рука работает.
Он показывает: сжимает и разжимает кулак, крутит кистью.
— Хорошо, — говорит Лида. — Тяжёлое поднимаете?
— Да я всё поднимаю.
— А холод?
— Ломит, — признаётся он. — К погоде.
— Будет ломить, — говорит Лида. — Всегда будет. Но работает, и это главное.
Второй — я его тоже помню, но хуже: невысокий, сутулый, с сухой левой рукой, которую он держит в кармане.
Он не подходит. Он сидит с краю и смотрит.
Лида подходит к нему сама.
— Здравствуй, Соколов.
— Здравия желаю.
— Как ты?
Он пожимает плечами.
— Ограниченно годен, — говорит он и усмехается. — Служу при складе.
— Рука?
— Рука как была.
— Покажи.
Он неохотно вынимает руку из кармана. Она тонкая, с плохо сгибающимися пальцами.
Лида берёт её и смотрит долго.
Я жду, что она скажет что-нибудь ободряющее. Что-нибудь вроде «ещё разработается».
Она говорит другое:
— Обещать полного восстановления я не могу. С таким ограничением надо подбирать работу, которую ты сможешь делать сейчас.
Соколов смотрит на неё.
— Я знаю, — говорит он.
— Знаешь, и хорошо. — Лида отпускает его руку. — Мне вот что скажи: писать можешь?
— Правой могу.
— А учёт вести? Считать, записывать?
— Ну... могу.
— Тогда иди к Шульге и скажи, что я тебя прислала, — говорит Лида. — Ему нужен человек, который умеет считать и не ворует. У него сейчас учёт запущен, а помощника не хватает.
Соколов моргает.
— А вы за меня поручитесь?
— Я поручусь за то, что ты считать умеешь, — говорит Лида. — За остальное ты сам.
За столом сначала шумно.
Потом становится тише, как всегда бывает, когда люди наелись и разомлели от тепла.
Тарасов сидит в своём углу и почти не говорит.
Он ест, кивает, отвечает односложно, и каждый раз, когда хлопает дверь — а она хлопает часто, потому что люди выходят курить, — он вздрагивает.
Не сильно. Чуть-чуть. Заметно только если смотреть.
Я смотрю.
И вижу, как один раз на это обращает внимание Ивахненко — и уже открывает рот, чтобы сказать какую-нибудь шутку, из тех, какими товарищи лечат друг друга.
И как Бойко, сидящий рядом, толкает его локтем под столом.
Ивахненко закрывает рот.
Никто не просит Тарасова рассказать.
Это, по-моему, самое удивительное в этом вечере: за столом сидят десять человек, каждый из которых умирает от любопытства, и никто не спрашивает.
Вместо этого разговор идёт про сани.
Начинает Шульга, который приехал позже всех и который, оказывается, тоже приглашён.
— А вот я вам скажу, — говорит он, накладывая себе капусты, — что я в этой деревне понял. Я, товарищи, всю жизнь думал, что лошадь — это вроде грузовика, только медленнее.
— А не так?
— А не так, — говорит Шульга. — Грузовик у тебя стоит, ты к нему подошёл и поехал. А там: хомут надо подогнать, супонь затянуть, дугу поставить. Мы с Тарасовым полдня чинили.
— Так это ж не ты чинил, — говорит кто-то. — Это Тарасов.
— А я держал! — говорит Шульга с достоинством. — Я, между прочим, держал очень удачно.
Смеются.
И Тарасов из своего угла вдруг говорит:
— Он правда держал хорошо. Он только гуж не с той стороны подавал.
Это его первая длинная фраза за вечер.
Дальше он начинает поправлять Шульгу — по делу, спокойно, объясняя, как правильно, и через десять минут он уже сидит не в углу, а ближе к середине, потому что Анна Петровна попросила его передать хлеб и он пересел.
К концу вечера он спрашивает у Бойко:
— А вещи мои где?
— На койке, где ж им быть.
— Все?
— Все. Мы ничего не трогали.
— А бритва?
— И бритва.
— Хорошо, — говорит Тарасов. — А то я думал, растащили.
И это — «а то я думал, растащили» — почему-то и есть тот момент, когда я понимаю, что парень вернулся.
Не когда его привезли на санях. Не когда его осмотрела Лида.
А вот сейчас, когда он забеспокоился о своей бритве.
Про то, как он шёл к деревне, он мне расскажет через три недели, сам, на стоянке, когда мы будем ждать вместе окончания заправки и разговор пойдёт ни о чём.
Тогда он и скажет, между прочим, про воронку, в которой ему было хорошо и из которой он еле вылез.
А сейчас я просто сижу и ем картошку.
Моторы приходят в конце февраля — восемь штук, и с ними приходит то, о чём мы в штабе бились три недели: согласованное окно ремонта.
Неделя.
Целая неделя, в течение которой полк не выполняет боевых задач и занимается матчастью.
Для нас это вещь почти неслыханная, и добывал я её тяжело, и главный мой аргумент был не про качество, а про арифметику: если мы будем ремонтировать урывками, то через месяц у нас останется десять исправных машин вместо двадцати.
Плешаков к этой неделе относится как к чуду и, соответственно, боится её потерять.
— Ты помяни моё слово, — говорит он мне в первый же день. — На третьи сутки придут и скажут: дай одну машину.
— Не придут.
— Придут.
Приходят на вторые.
Не из штаба — свои. Командир второй эскадрильи, майор Гаврилюк, человек хороший и хозяйственный, приходит ко мне с простой просьбой.
— Товарищ подполковник, мне бы двенадцатую.
— Она в ремонте.
— Так она ж почти готова. Я смотрел, там мотор стоит, всё собрано.
— Зачем тебе?
— Завтра перегон, — говорит Гаврилюк. — Мне надо два экипажа перебросить, а на чём? У меня всё разобрано.
— Возьми из резерва.
— В резерве старая, у неё расход как у паровоза.
— Зато она исправная.
Гаврилюк мнётся.
— Товарищ подполковник, ну что там осталось? День работы. Пусть доделают за ночь, и утром я её заберу.
И вот тут я делаю то, что должен, и делаю без всякого удовольствия.
Я иду с ним к Плешакову.
Плешаков встречает нас у верстака, и по его лицу видно, что он уже всё понял ещё до того, как мы открыли рот.
