Страница 21 из 28
А Веккель-младший узнал об этом позже, из отцовских бумаг, и поехал в Верхний Вельн, и пошёл в службу.
— Ксаверий, значит, он всю жизнь искал того же, кого и мы.
Возможно так оно и есть, — согласился Ксаверий Аргентум Третий.
— И так и не нашёл.
А вот этого мы не знаем, — не принял он. — Реннел, он умер, не сказав тебе имени. И перед смертью велел передать три слова про шестьсот двенадцатый.
Он помолчал, а затем добавил:
Реннел, человек, который не нашёл, не оставляет указаний, куда смотреть.
* * *
В Кальцы я поехал в апреле и поехал с Иларией, потому что без неё меня бы там не приняли.
Мельда была жива и на девяносто третьем году стала слышать хуже, а спрашивать больше.
Она приняла нас во дворе, как в прошлый раз, и, как в прошлый раз, первые полчаса расспрашивала сама.
Потом спросил я.
— Мельда, у Аннеки была дочь Анна?
— Была, как не быть.
— А у Анны — тоже Анна?
— Тоже, — подтвердила она. — Барон, у нас в роду через одну Анна. Это чтоб не путаться.
Илария рядом со мной хмыкнула.
— Мельда, а от второй Анны кто пошёл?
Старуха посмотрела на неё.
— Барышня, а вы чего спрашиваете?
— Затем, что она в шестьсот одиннадцатом писала письма человеку из королевской службы, — доложила Илария. — И я хочу знать, кто её дети.
Мельда помолчала.
— Кто ей писал, я не знаю, — отозвалась она наконец. — А детей у неё было четверо, и старший — мой отец.
* * *
Мы сидели на лавке в чужом дворе, и мне понадобилось время.
— Мельда, то есть Анна — ваша бабка.
— Бабка, — подтвердила она. — Барон, я её помню. Она померла, когда мне было десять.
— И какая она была?
Старуха подумала.
— Быстрая, — доложила она. — Всё делала быстро и говорила быстро, и её у нас в семье не любили.
— За что не любили?
— За то, что читать умела, — уточнила Мельда. — Барон, у нас в Кальцах в те годы читали двое: поп и она.
Она поправила платок.
— И ещё за то, что к ней ездил чужой человек.
* * *
Илария рядом со мной очень медленно выпрямилась.
— Мельда, какой человек?
— Не знаю какой, — не приняла та. — Барышня, мне десять лет было, а ему годов шестьдесят. Приезжал раз в год, сидел с ней в горнице и уезжал.
— И долго он так ездил?
— Годов десять, — прикинула Мельда. — Я его один раз видела близко.
— И какой он был?
Старуха посмотрела мимо нас, в сторону, и заговорила не сразу.
— В тёмном, — доложила она. — И у него была рука.
— Что значит рука?
— Левая, — уточнила Мельда. — Он ею не владел. Держал вот так, у груди, и не разгибал.
* * *
Обратно мы ехали и молчали первые версты три.
Потом Илария заговорила.
— Тобиас, у неё в памяти два разных человека.
— Почему сразу два?
— Потому что тот, что приезжал к бабке, — с рукой, — уточнила она. — А тот, что приходил тридцать лет назад про монету, — она про руку не сказала.
— Илария, она могла не заметить.
— Тобиас, старуха, которая помнит про рукав и про иглу, руку бы заметила, — не приняла она.
Я обдумывал это до самого дома.
Если человек в тёмном, приезжавший к Анне Овеск в двадцатых годах, — это Эрих Веккель-старший, то он умер в пятьсот девяносто шестом и приезжать в шестьсот десятых не мог.
Значит, это был кто-то другой.
Значит, к потомкам Марты Овеск ездили не двое, а трое, и это не считая того, кто приходил к Мельде тридцать лет назад.
* * *
Гретхен, всё это время сидевшая молча, заговорила в самом конце.
— Господин барон, я хочу сказать про отца.
— Говорите, я слушаю.
— Он последний год плохо помнил, — доложила она. — Путал меня с матерью, спрашивал про службу, которой уже не было.
Она сложила руки.
— А про одно помнил всегда, — договорила Гретхен Веккель. — Он каждый вечер спрашивал, заперт ли сундук.
Я поставил кружку.
— Гретхен, какой сундук?
— Тот, что я вам привезла, — отозвалась она. — Господин барон, он его тридцать лет держал под кроватью и последний год проверял каждый вечер.
* * *
Сундук мы после этого разобрали ещё раз, до дна, и разбирали вчетвером двое суток.
Искали не бумаги — искали то, чего в бумагах не бывает.
Нашёл Пим, и нашёл он это на второй день, когда все уже устали и перестали смотреть внимательно.
Дно было двойное.
Не хитро сделанное, не потайное — просто вторая доска на четверть вершка выше настоящего дна, и между ними щель в палец.
В щели лежал один лист.
* * *
Он был сложен вчетверо и пролежал так, судя по сгибам, лет тридцать.
Писан он был той же женской рукой, что и сорок писем, и был он единственным, который Веккель-старший не положил к остальным.
«Эрих.
Вы просили написать, что она сказала перед смертью, и я пишу, хотя лучше бы не писала.
Она была в памяти до последнего часа и в последний час говорила ясно.
Она сказала: пусть придёт тот, кто считает, и пусть считает без меня.
Я спросила, кто считает. Она посмотрела на меня и сказала, что я знаю.
Я не знаю, Эрих.
И ещё она сказала одно, и вот это я вам передаю дословно, потому что не поняла ни слова.
Двенадцатый не потерян. Двенадцатый занят“.
Ваша А. О.»
* * *
Мы сидели над этим листом впятером и молчали долго.
Заговорил Кеша, и заговорил он вслух.
— Она умерла в шестьсот двенадцатом.
— И что? — не поняла Гретхен.
— А то, что в подвале под зимовником лежит двенадцатый камень, — уточнил я. — И что моя прапрабабка знала про него и знала, что он занят.
— Занят, но чем?
— Не чем, — покачал я головой. — Занят кем.
Илария очень медленно положила лист на стол.
— Тобиас, а сколько лет вашей двадцать второй?
— Илария, я не знаю.
— И я не знаю, — согласилась она. — Тобиас, я вам скажу, то что вам возможно не понравится, а вы подумайте прежде, чем отвечать.
— Говорите, я подумаю.
— Она сидит у вас полтора года и слушает подвал, — уточнила Илария тен Овеск. — А вам не приходило в голову, что она слушает не камень?
