Страница 20 из 28
— Илмет, погоди с детьми, — не принял я. — Сперва прочтём письма.
* * *
Письма мы читали три вечера, и это были самые странные три вечера за шесть лет.
Женщина двадцати восьми лет писала смотрителю Королевской портальной службы, которому было под шестьдесят.
Писала о деле.
Не о своём — о его: о камнях, о промерах, о том, что он ей рассказывал в прошлый приезд, и о том, что она думает по этому поводу.
И думала она такое, чего я не встречал ни в одной бумаге за шесть лет.
«Вы пишете, что камень мёртв и что мёртвое не оживает.
А я вам отвечу, что в нашем деле мёртвого не бывает, бывает только неухоженное. У нас корова стоит непоеная три дня и падает, и всякий скажет, что она больна. А она не больна, а не поена.
Вы двадцать лет ходите по камням, которых никто не поит, и удивляетесь, что они холодные».
* * *
Я прочёл это вслух дважды и после второго раза посидел молча.
— Илмет, а ты что скажешь?
— Скажу, что она права, — доложил он.
— Илмет, она это написала за двадцать восемь лет до того, как я сюда попал.
— Ну и что? — не принял он. — Господин, вы то же самое сделали в позапрошлом году с восьмым камнем.
И он был прав.
Я это сделал в шестьсот сорок первом, потратив на выяснение полтора года и одну экспедицию через степь.
Она это написала в шестьсот одиннадцатом, между делом, в письме, объясняя через непоеную корову.
* * *
Второе письмо было хуже.
В нём она отвечала, судя по всему, на его вопрос, и вопрос был про старший камень.
«Вы спрашиваете, отчего у нас в семье не велят его трогать.
Оттого, что моя прабабка ходила за него и вернулась, и с тех пор в нашем роду говорят: за него ходят один раз.
Что она там видела, я не знаю и врать не стану. Знаю только присловье, которое у нас говорят детям, и я его вам напишу, хотя вы будете смеяться.
Кто сходил — того считают“.
Что это значит, у нас не объясняют. Говорят, что раньше знали».
* * *
Мы просидели над этой строчкой до третьего часа.
— Ксаверий, ты это слышишь?
Слышу шестой год, — отозвался Ксаверий Аргентум Третий.
— Ксаверий, я серьёзно.
И я серьёзно, — не принял он. — Реннел, твой прапрадед записал в подвале, что его спросили «сколько вас». Присловье говорит «кто сходил — того считают». Это одно и то же, сказанное дважды, с промежутком в сто восемьдесят лет.
— И что оно означает?
Что там ведут счёт, — отозвался дракон. — И что в этот счёт попадают те, кто прошёл.
* * *
Третье письмо было последним по времени и коротким.
Оно было писано в декабре шестьсот одиннадцатого, за два месяца до смерти моей прапрабабки и за три — до того, как поместье отошло короне.
«Приезжайте, как сможете.
У Реннелов плохо: старуха слегла, а наследник в Кальтене и, говорят, не знает. Я к ней хожу через день, ношу молоко.
Она в памяти и всё спрашивает про подвал: заперт ли, цел ли, не лазил ли кто.
Я ей отвечаю, что заперт, и она успокаивается на день.
Приезжайте. Мне не с кем про это говорить, а вы один, кто не будет смеяться».
* * *
Я держал этот лист и очень медленно понимал три вещи разом.
Первая: моя прапрабабка Иоганна умирала не одна.
Вторая: женщина, которая к ней ходила через день и носила молоко, была правнучкой той самой Марты Овеск, что двести лет назад унесла из этого дома ребёнка.
И третья.
— Ксаверий, письма кончились.
Верно, — подтвердил он.
— Ксаверий, последнее декабрьское. А в марте он подал ходатайство.
И это тоже верно, — согласился Ксаверий Аргентум Третий. — Реннел, ты сейчас спросишь, о чём я думаю, и я тебе отвечу заранее.
— Отвечай, я слушаю.
Он подал ходатайство о передаче Урочища короне через два месяца после того, как женщина написала ему, что старуха умирает и наследник не знает,— отозвался дракон. — И, Реннел, он подал его не чтобы отобрать.
— А для чего тогда?
Чтобы удержать,— уточнил Ксаверий Аргентум Третий. — Он боялся, что дом уйдёт с молотка раньше, чем найдётся наследник.
* * *
Ходатайство, как мы уже знали, отклонили.
Прадед нашёлся на девятой неделе, вступил в наследство, и дом остался за Реннелами.
А через год кто-то начал платить двести золотых в год за то, чтобы никто не купил эту землю.
Я сложил эти два обстоятельства и сложил их вслух, при всех, в кухне, потому что мы третий год не делали иначе.
— Ксаверий, а не он ли и платил?
Он умер в пятьсот девяносто шестом,— не принял дракон. — За шестнадцать лет до.
— Ксаверий, я про сына.
В кухне стало тихо.
— Тобиасу-то нашему тогда сколько было? — уточнила Мавра.
Я посчитал.
Эриху Веккелю-младшему в шестьсот двенадцатом было двадцать два года.
— Мальчик мой, а двадцатидвухлетний где двести золотых в год возьмёт?
— Мавра, негде ему взять.
— Ну вот и я о том же, — ответила она и отвернулась к печи.
* * *
Двадцать вторая всё это время сидела на прогалине и слушала подвал.
Илмет вёл её книгу шестой месяц и в марте принёс мне из неё одну страницу отдельно.
— Господин, у меня во второй графе третий месяц пусто.
— И что это значит?
— А то, что до этого там было по шесть-семь строк в месяц, — доложил он. — Господин, она перестала делать что-то новое.
Я поднял книгу и проверил.
Он был прав: с декабря она не сделала ни одной вещи, которой не делала бы раньше.
— Илмет, а в третьей графе?
— В третьей растёт, — уточнил он. — Господин, она перестала делать и то, что делала.
Он перевернул лист.
Ряды из соломы — последний раз в январе.
Разбирание тряпки на нитки — последний раз в феврале.
Движение лапой, которым тянут, — с ноября ни разу.
* * *
Илария осмотрела её на другой день и не нашла ничего.
— Тобиас, она здорова.
— Илария, она перестала делать то, что делала раньше.
— Она здорова физически, — уточнила она. — Тобиас, я вам могу сказать про вес, шерсть, глаза и стул. Про остальное я вам не врач.
— А кто ей тогда врач?
— Никто, — не приняла Илария. — Тобиас, у неё, если по-человечески говорить, руки опустились. И я не знаю, как это лечат у людей, а у неё тем более.
Мавра, стоявшая рядом, высказалась в свойственной ей форме.
— Так к ней ходить надо чаще.
— Мавра, мы ходим.
— Вы ходите смотреть, — не приняла она. — А надо ходить сидеть.
* * *
Над документами мы просидели до ночи и вышли на то, что записали как единственную непротиворечивую версию.
Платил не Веккель.
Платил тот, кому Веккель-старший об этом рассказал, — потому что рассказать он мог, и потому что человек, который двадцать лет ходил по мёртвым камням и переписывался с женщиной из Кальцов, был не единственным, кто про это знал.
