Страница 22 из 28
Глава 7
Вопрос Иларии я обдумывал три недели и на четвёртой сделал единственное, что придумал.
Спустился в подвал один.
Не с клеткой и не с драконом — сам, с фонарём, в четвёртом часу, когда весь дом спал.
Сел на пол в трёх шагах от плиты старшего камня и открылся.
Открывался я к камню впервые за шесть лет и открывался, зная, что это глупость: камень не живой, а дар мой слышит живое.
Я и услышал живое.
* * *
Не в камне.
Под ним.
Глубоко. Так глубоко, что я не смог бы сказать, сколько это в аршинах, и слабо, как слышится тот, кто далеко и не подаёт голоса.
Спокойное. Ровное. Не больное и не голодное.
И очень старое.
Я убрал руки на сороковой секунде, потому что пошла кровь, и сидел на полу ещё минут двадцать, пока не перестало трясти.
А потом поднялся и разбудил Иларию.
* * *
Она выслушала, не перебивая, и первое, что сделала, — посмотрела мне в глаза при свече.
— Тобиас, зрачки разные.
— Илария, я про камень говорю.
— А я про вас, — не приняла она. — Сядьте.
Я сел.
Она осматривала меня минут десять, молча, и я за эти десять минут остыл настолько, что перестал торопиться.
— Илария, насколько всё плохо?
— Плохо, Тобиас, — отозвалась она. — Тобиас, вы шесть лет открываетесь к зверю на минуту и к вечеру у вас идёт кровь. А сегодня вы сорок секунд слушали то, что под камнем, и вас трясло полчаса.
Она отставила свечу.
— И я вам сейчас скажу вещь, которую откладывала два года.
* * *
Она говорила минут пять и говорила ровно, как говорит человек, который эту речь много раз повторял про себя.
— Тобиас, я двенадцать лет вожусь со скотом и знаю, как выглядит животное, которое работает через силу.
— Илария, я не животное.
— Вы хуже, — не приняла она. — Животное перестаёт, когда больно. А вы записываете, что было больно, и делаете снова.
Я молчал.
— Я подняла ваши записи за шесть лет, — продолжила Илария. — В первый год вы открывались раз в неделю. В третий — раз в десять дней. В прошлом — четыре раза за год.
— И что это должно значить?
— Это значит, что вы сами себя ограничили и делаете это правильно, — отозвалась она. — А сегодня нарушили.
* * *
Я пообещал ей не открываться к камню без неё.
Обещание это я сдержал и до сих пор считаю, что сдержал не из-за неё, а из-за того, как она это сформулировала.
— Тобиас, я не прошу вас беречься.
— А о чём тогда просите?
— Чтобы вы не делали этого один, — уточнила она. — Потому что если вас положит, вас найдут утром.
Она поднялась.
— И, Тобиас, я вам скажу и второе, раз уж начала. Мне сорок пять лет.
— Илария, при чём тут это?
— При том, что я тут четвёртый год, — не приняла она. — И что я четвёртый год бегу к вам, когда за мной посылают. И что я хочу, чтобы вы это понимали, а не считали, что я просто хороший врач.
Она вышла.
А я остался сидеть с фонарём и просидел до света, и думал, честно говоря, не про камень.
* * *
Наутро я собрал всех и рассказал про подвал.
Реакции вышли те, каких я ждал, кроме одной.
Гуш спросил, глубоко ли, и, не получив ответа, кивнул и больше не спрашивал.
Пим спросил, надо ли записать, и записал тут же, за столом, пока я говорил.
Бернат спросил, не надо ли копать, и получил «нет», и это «нет» он выслушал с явным облегчением.
Гретхен молчала весь разговор и молчала так, что я потом её отдельно спросил, и она ответила, что три недели в чужом доме — не срок, чтобы высказываться о таком.
А Илмет задал вопрос, который поставил меня в тупик.
— Господин, а оно там одно?
Я остановился.
— Илмет, я его не считал.
— Господин, а вы бы посчитали? — не принял он. — Вы же к шестилапам открывались и слышали троих.
Он был прав.
Я слышал троих слитно и записал тогда, что вид держит связь между особями.
А тут я услышал одно и не спросил себя, одно ли.
* * *
Мавра высказалась последней и высказалась не про камень.
— Мальчик мой, а ты девочке-то что ответил?
Я, кажется, покраснел.
— Мавра, ты подслушивала?
— Я в соседней комнате спала, — не приняла она. — Мальчик мой, у нас стены в полторы доски. Так что ты ответил?
— Я ей ничего не ответил.
— Ну и дурак, — определила Мавра.
Она поставила чугунок.
— Ей сорок пять, тебе двадцать восемь, и она четвёртый год к тебе ездит через день, — уточнила она. — Мальчик мой, ты про зверей всё замечаешь. А про людей ты слепой.
* * *
Про это я думал ещё две недели и ничего не сделал.
Точнее, сделал одну глупость, о которой надо рассказать, потому что я её потом полгода расхлёбывал.
Я спросил у Кеши совета.
Реннел, ты просишь совета у существа, которое сто восемьдесят восемь лет живёт в одиночестве и не имело ни пары, ни родни.
— Ксаверий, ты знаешь людей.
Я знаю четверых Реннелов и одну домоправительницу, — не принял он. — И, Реннел, из этих пятерых счастлив в браке был ровно один, и он умер в сорок два.
— Ксаверий, я всё-таки спрашиваю.
Он помолчал.
Хорошо, — согласился Ксаверий Аргентум Третий. — Тогда я скажу тебе то, что вижу, и это будет не совет.
— Говорите, я выслушаю.
Она в этом доме четвёртый год и живёт во флигеле за свой счёт,— доложил он. — Она платит тебе аренду три золотых в год и вносит её первого числа. Она четыре дня в месяц уезжает в объезд и всякий раз возвращается на день раньше срока.
Он посмотрел на меня.
Реннел, я веду книги сто десять лет. Я тебе это говорю цифрами, потому что других слов у меня нет. Она возвращается раньше срока сорок восемь раз из пятидесяти.
* * *
И вот тут надо сказать честно.
Я испугался.
Не разницы в годах и не того, что скажут в уезде.
Я испугался того, что если это кончится плохо, то я потеряю не женщину, а зверодоктора, лечебницу, восьмую долю по договору и человека, который единственный за шесть лет говорит мне «нет».
И это, если разобраться, самая расчётливая мысль, какая приходила мне в голову за все годы в этом мире.
Кеша, услышав, отреагировал в своей манере.
Реннел, ты сейчас посчитал женщину как статью прихода.
— Ксаверий, я не то имел в виду.
Ты именно то имел в виду, — не принял Ксаверий Аргентум Третий. — И я тебе скажу, откуда это. Ты шесть лет считаешь. Ты считаешь корма, места, виды, доли и сроки, и ты в этом хорош. А потом ты берёшься считать то, что не считается, и получаешь мерзость.
Он помолчал.
И, Реннел, я это знаю не из книжек. Я сто десять лет считал доли и однажды посчитал, во что мне обойдётся сказать твоей прабабке правду.
* * *
Лето между тем шло, и Урочище работало, и работало оно без меня лучше, чем со мной.
