— Идёмте… — повторил он.
Каждый шаг отдавался эхом. Особняк казался вымершим, потому что ни чужих голосов, ни звука посуды с кухни или телевизора не было. Я сразу поднялась в свою комнату. Джордж проводил меня до двери, тихо сказал, что еда будет на столике, если захочу, получил кивок в ответ и закрыл дверь.
Первую ночь я почти не спала. Проверяла спальню так же, как проверяла каждый привал на острове: шкаф, ванная, пространство под кроватью. Замок на двери щёлкнул трижды. Под подушку я положила металлическую статуэтку с камина — единственное, что хоть отдалённо напоминало оружие, помимо ножей. Утром Джордж принёс завтрак. Я ела медленно и молча, а он не задавал вопросов, только смотрел с той же осторожной болью. И не отвечал на вопросы об отце. Я начала догадываться, но… Почему-то внутри ничего не ёкало.
Вся прислуга явно понимала, что произошло что-то из ряда вон выходящее. Особенно Джордж. И я была рада, что мне не нужно пытаться что-то объяснять.
После моего исчезновения отец успел перевести охрану на усиленный режим. Джордж сообщил об этом на следующий день: новые сотрудники снаружи, дополнительные камеры, круглосуточный пост наблюдения, ещё одна смена людей. Он предложил нанять отдельную группу сопровождения, которые ездили бы со мной постоянно. Я отказалась.
— Мисс Осборн, после случившегося это крайне неразумно.
— Возможно.
— Тогда почему?
Я посмотрела на незнакомые фамилии в списке, который он мне вручил.
— Потому что в прошлый раз кто-то тоже знал мой график, машину и точное время, когда я останусь одна. Новых людей рядом со мной не будет. Оставьте тех, кто работал раньше.
Джордж поджал губы.
— Хотя бы на территории?
— На территории — сколько угодно. В машине и рядом со мной — только знакомые.
На следующее утро Джордж задёрнул шторы в гостиной раньше обычного.
За воротами стояли три телевизионных фургона. Вдоль обочины выстроились машины, а у каменной ограды толпились люди с камерами и длинными объективами.
— Они давно там?
— С пяти утра.
На телевизоре без звука шёл новостной выпуск. В нижней полосе двигалась надпись: «ПАМЕЛА ОСБОРН НАЙДЕНА ЖИВОЙ. ЕДИНСТВЕННАЯ ДОЧЬ ДЖОНАТАНА ОСБОРНА ВЕРНУЛАСЬ ДОМОЙ». На экране появилась фотография двухлетней давности: красное платье, уложенные волосы и улыбка. Я долго разглядывала собственное лицо. Ничего общего с женщиной в отражении оконного стекла.
— Кто им рассказал?
— Федеральные службы подтвердили ваше возвращение ночью. Утром пресс-служба Osborn Biomedical выпустила заявление.
— От моего имени?
Джордж отвёл глаза.
— В том числе.
Даже вернуться к жизни мне не позволили самостоятельно… Больше я не выходила из комнаты, лишь иногда спускалась вниз или проходила по коридорам, останавливалась у кабинета отца и снова уходила.
Только на исходе третьих суток я взяла телефон. Запасной, что всегда оставался дома. Я несколько раз брала его в руки и клала обратно, не в силах написать кому-то, услышать знакомые голоса и объяснить то, что объяснить нельзя. Экран ожил от прикосновения: батарея была полностью заряжена — Джордж, конечно, ставил его на зарядку каждый день, просто ждал, что однажды я вернусь и он снова понадобится.
Я открыла новости и почти сразу пожалела.
«НАСЛЕДНИЦА OSBORN BIOMEDICAL НАЙДЕНА ЖИВОЙ ПОСЛЕ КРУШЕНИЯ КАТЕРА».
Ниже шли старые публикации:
«Памела Осборн внезапно покинула Бостон».
«Отпуск без предупреждения: близкие наследницы не знают, где она находится».
«Осборн снова исчезла из публичного поля».
А под ними — комментарии:
«У богатых свои развлечения».
«Папины миллиарды позволяют пропасть на месяц и заставить всех переживать».
«Типичная избалованная наследница».
Твари… Пока я просыпалась на бетонном полу со связанными руками, весь мир решил, что я валяюсь где-нибудь на частном пляже.
Я разблокировала экран, но устройство почти сразу завибрировало. Потом ещё раз и ещё. Уведомления посыпались одно за другим: сообщения, пропущенные вызовы, электронная почта, новостные приложения, банковские уведомления.
Я просто зависла, будто это происходило с кем-то другим, а потом открыла список уведомлений: сто двадцать семь пропущенных вызовов, двести девяносто четыре непрочитанных сообщения. Большую часть я даже не узнала — журналисты, незнакомые номера, представители компаний, какие-то официальные письма. Я пролистывала их почти не глядя, пока палец не остановился сам.
Эмили. Двадцать восемь пропущенных вызовов, пятьдесят три сообщения и ни одного ответа.
Эмили Беннет появилась в моей жизни раньше, чем я научилась нормально заплетать волосы перед уроками. Наши семьи дружили, мы росли практически в соседних домах, а потом как-то незаметно перестали разделять, где заканчивается семья Беннет и начинается моя. В детстве именно она придумывала, как скрыть разбитое окно от родителей; во взрослом возрасте — кому звонить, если разбивать уже приходилось жизнь.
Я открыла переписку. Самое первое сообщение было отправлено через несколько часов после моего исчезновения:
Emily: «Пэм, возьми трубку».
Следующее через пять минут:
Emily: «Ты где?»
Через час:
Emily: «Пожалуйста, ответь».
Дальше сообщения становились всё длиннее. Она писала каждый день, иногда несколько раз, иногда всего одно предложение:
Emily: «Сегодня снова были новости».
Emily: «Они расширили район поисков».
Emily: «Я разговаривала с береговой охраной».
Emily: «Мы не перестанем искать».
Очень по-эмилиевски: факты, действия, следующий шаг. Даже сейчас я могла представить её за рабочим столом: тёмно-каштановые волосы убраны за уши, карие глаза упёрлись в экран, рядом остывает кофе, а открытая аналитическая таблица инвестиционной компании давно забыта ради очередного звонка следователю.
Через неделю:
Emily: «Я не верю им».
Ещё через несколько дней:
Emily: «Папа говорит, что нужно готовиться к худшему. Я послала его к чёрту».
Губы тронула улыбка. Последнее сообщение пришло вчера вечером:
Emily: «Если ты сейчас это читаешь… значит, произошло чудо».
Emily: «Пожалуйста, просто напиши, что ты жива».
Я закрыла глаза и открыла вторую переписку.
Софи. Тридцать четыре пропущенных вызова, шестьдесят одно непрочитанное сообщение, восемнадцать голосовых.
Вот здесь всё выглядело наоборот. Софи не умела переживать молча даже в лучшие времена. Если Эмили сначала думала, а потом действовала, её младшая сестра успевала действовать, говорить и чувствовать одновременно. И часто отсылала фото.
Первая фотография: мы втроём — я, Эмили и Софи — на каком-то летнем фестивале. Софи держит телефон над головой, пытаясь вместить нас в кадр. На снимке её длинные каштановые волосы растрепал ветер, веснушчатый нос почти упирался мне в щёку, а Эмили с другой стороны смотрела в объектив с выражением человека, которого силой заставили участвовать в коллективном идиотизме. Я помнила тот день, когда мы смеялись без остановки.
Следующая фотография — букет белых лилий и подпись:
Sophie: «Я поставила их у твоей фотографии дома. Когда вернёшься, будешь ругаться, что я выбрала не те цветы».
Следом шло видео какого-то лохматого пса с одним стоячим ухом.
Sophie: «А этого я заберу из приюта, если ты не вернёшься и не отговоришь меня. Эмили уже сказала, что домой меня с ним не пустит».
Я прижала пальцы к губам. Ниже:
Sophie: «Я всё равно не верю».
Sophie: «Ты слишком упрямая, чтобы умереть».
Следующее сообщение было отправлено всего несколько часов назад:
Sophie: «Я приеду к твоему дому завтра».
Sophie: «Ответь…»
Всего одно слово и многоточие.
Я выдохнула, потом открыла клавиатуру. Пальцы зависли над буквами. «Я дома». Нет. Стереть. «Я жива». Нет, это звучало слишком холодно и чуждо. Что вообще можно написать людям, которые уже почти месяц считают тебя погибшей? Наконец я медленно набрала всего три слова:
«Я вернулась домой».
Несколько секунд я смотрела на сообщение, потом нажала «Отправить». Оно исчезло из строки ввода и появилось в переписке. Не прошло и двух секунд, как телефон зазвонил.
Софи.
Я вздрогнула. Экран продолжал светиться её фотографией. Палец завис над кнопкой ответа. Почему-то стало страшнее, чем на острове, ведь там всё было просто: или выживешь, или нет. Здесь нужно было снова стать собой, а я уже не знала, кто я.
Телефон замолчал и через секунду завибрировал снова. Эмили. Я закрыла глаза и всё-таки ответила. Но в трубке слышалось только частое, сбивчивое дыхание на том конце провода. Потом совсем тихо:
— Пэм?.. — Она не спрашивала, она боялась ошибиться.
— Да.
Послышался судорожный вдох. Ещё один.
— Господи… — совсем шёпотом. — Господи…
Раздался грохот, будто телефон выскользнул из рук, и где-то вдалеке закричала Софи:
— Что?! Это она? Эмили?!
Послышались быстрые шаги, чей-то плач, голоса перебивали друг друга.
— Пэм?! — теперь уже Софи. — Пэм, это правда ты?!
— Да… — ответила я почти беззвучно.
На линии снова возникла суета, а потом телефон опять оказался у Эмили, которая говорила настолько быстро, что половину слов невозможно было разобрать:
— Мы сейчас приедем. Слышишь? Просто дождись нас. Хорошо?
— Хорошо.
Я кивнула и только потом поняла, что им этого не видно.
— Двадцать минут. Максимум.
Она отключилась, а я ещё долго смотрела на погасший экран. Но эта потеря в пространстве длилась недолго: минут через пятнадцать внизу хлопнула дверь, послышались торопливые шаги и женские голоса. Два совершенно разных ритма я узнала раньше, чем открылась дверь спальни: торопливый стук каблуков Софи и быстрый, но ровный шаг Эмили.
Софи влетела первой. Куртка была застёгнута криво, волосы спутались после дороги, на щеках блестели слёзы.
— Пэм!
Она притормозила на пороге. Волосы у Софи отросли, веснушек будто прибавилось. А ещё красные, опухшие глаза. В остальном — всё та же Софи. Она вдруг сорвалась с места, подбежала и стиснула меня так, что стало трудно дышать. Я даже с постели встать не успела.
— Господи… — её голос дрожал. — Господи… — она всхлипнула прямо мне в плечо. — Ты живая…
Я осторожно подняла руку и неловко положила ей на спину, будто разучилась обнимать людей.
