Больше ничего — ни вскрика, ни белого лица, ни закушенной губы. Просто маленькая черная железка упала на ковролин.
Я соврал что-то про пробки, Марина Сергеевна подскочила, я её остановил, сел и только тогда позволил себе посмотреть на Вику прямо.
Она не отвела глаза, ни на секунду. Стояла, смотрела в ответ, и в этом взгляде не было ни испуга, ни мольбы — ничего из того, к чему я себя готовил. Была холодная, ровная, взрослая ярость.
“Хорошо, — подумал я. — Господи, как же хорошо”.
— Виктория Соколова, — сказала Марина Сергеевна. — Мы рассматриваем её кандидатуру.
— Виктория, — повторил я и протянул ей руку.
Я знал, что делаю. Я тридцать секунд назад сам себе запретил это делать. Аркадий Львович поднял бровь, Марина Сергеевна моргнула, потому что я на глазах у трех своих сотрудников поставил подрядчика в личную рамку, и мне было всё равно.
Пять лет я не имел права к ней прикоснуться.
Я хотел вернуть себе хотя бы полторы секунды.
Она смотрела на мою ладонь, я видел, как у неё дернулись пальцы, видел и то, как она сжала их. Видел, как она решает.
Я ждал. Я мог ждать сколько угодно, у меня в этом большая практика. Она вложила свою руку в мою.
Узкая, прохладная ладонь. Мозоль на среднем пальце от карандаша — та же, на том же месте. Пять лет, а мозоль та же.
Она забрала руку сама — быстро, как из огня.
Правильно, так и надо. Пусть забирает, пусть у неё будет ощущение, что решает она. Она ведь и правда решает, просто пока не знает, в какой момент.
Дальше она говорила про модульность и инсоляцию, а я задал ей три вопроса, которые были нужны не мне, а ей — чтобы она успела собраться, и чтобы в комнате не осталось ощущения сцены.
И на третьем она меня укусила.
“Я хотела, чтобы он остался доволен и через год, а не сиюминутно. Это разные вещи, Максим Олегович”.
Тишину в комнате можно было черпать ложками. Марина Сергеевна очень внимательно изучала свой планшет.
— Логично, — сказал я.
Это было моей ошибкой, я понял это по её лицу — секундное, почти незаметное осознание. Она услышала, что я повторил слово Аркадия Львовича.
Она поняла, что я стоял за дверью и всё слышал.
Умная. Всегда была слишком умной.
Я сказал, что мы ей перезвоним, и в полном молчании она собралась и дошла до двери.
И я всё-таки открыл рот:
— Виктория.
Она обернулась.
Я собирался сказать: я должен с тобой поговорить.
Я собирался сказать: не завтра, не через неделю, сейчас.
Я собирался сказать: прости.
Но вместо этого выговорил:
— Вы отлично выглядите.
Твою ж мать! Мне сорок один год, у меня холдинг, триста сорок человек в подчинении, пять лет подготовки и… “Вы отлично выглядите”. Я только что поставил рекорд по тупости.
Вика вышла, и в переговорной стало тихо.
— Максим Олегович, — осторожно начала Марина Сергеевна, — у нас ещё восемь кандидатов, двое сегодня после обеда...
— Отмените.
— Простите?
— Отмените всех. Готовьте договор с Соколовой.
Аркадий Львович смотрел в стол. Марина Сергеевна смотрела на меня, и я видел, как она выбирает между “промолчать и согласиться со мной” и “сделать свою работу качественно и возразить”.
Она выбрала работу, поэтому она и сидит в этом кресле.
— Максим Олегович, но мы не досмотрели шорт-лист. Если возникнут вопросы у совета директоров...
— Если возникнут — я отвечу.
— У “Броневого и партнёры” сорок объектов, — продолжила Марина ровно. — У Соколовой всего восемнадцать, и ни одной сети. Формально это лучший кандидат?
— Нет.
— Тогда...
— Она — тот кандидат, который через год будет делать наши отели узнаваемыми, — сказал я. — А “Броневой” нарисует нам девять “Хилтонов”. Готовьте договор, Марина Сергеевна.
Я встал и вышел, пока она не задала следующий вопрос. Потому что следующий вопрос был бы: “Вы знакомы с ней лично?”.
И я бы соврал, а потом бы это всё равно выплыло наружу.
В коридоре было пусто. Я подошёл к окну и посмотрел вниз. Мне повезло — я увидел, как она вышла из здания. Дошла до перехода, остановилась, постояла и вдруг наклонила голову, прижала ладонь ко лбу, всего на секунду, не больше, и тут же выпрямилась.
Вот тогда меня и накрыло.
Я стоял на седьмом этаже собственного офиса и держался рукой за раму, как старик.
Телефон я достал уже машинально и набрал брата.
— Слушаю, — Игорь ответил после третьего гудка, сухо. Значит, занят. Значит, у него клиент. Ничего, переживет.
— Она была здесь.
Брат помолчал, потом я услышал, как он кому-то сказал:
— Секунду.
Шорох, потом хлопнула дверь, значит, он вышел в коридор.
— Ну?
— Я отдаю ей проект. Всю сеть.
— Угу.
— “Угу” и всё?
— Да, всё, — голос у него стал такой, каким он объясняет клиентам, что срок обжалования истек позавчера. — Макс, я задам один вопрос, а ты на него честно ответь. Хотя бы себе. Ты это делаешь, чтобы она была рядом — или чтобы она была у тебя?
— Не начинай.
— Я не начинаю, я заканчиваю. Пять лет назад ты решил за неё, что ей лучше без тебя. Ты не спросил. Ты просто пришел, поставил перед фактом и ушёл.
— У меня не было выбора.
— У тебя был выбор сказать правду.
— Правда её убила бы, — сказал я. — Буквально, Игорь, не метафорически. Ты помнишь, что было двенадцатого февраля?
Он замолчал, потому что он помнил. Он был там.
Двенадцатого февраля пять лет назад Валерий Аркадьевич Крымов сидел напротив меня в ресторане на Малышева, ел стейк и рассказывал, какая у меня перспективная девушка.
Какое у неё милое бюро, какой хороший район — Сортировка, только вот подъезд без консьержа, надо бы поставить, а то ходят всякие.
А потом положил на стол телефон экраном вверх.
Там была фотография. Вика выходит из подъезда, в синем пальто, с коробкой под мышкой. Снято сверху, с противоположного дома. Судя по дате, фото было сделано двумя днями ранее.
— Хорошая девочка, — сказал Крымов, — правильная. Береги ее.
И улыбнулся улыбкой крокодила.
На следующий день я стоял в её прихожей, не разуваясь, и говорил, что это ошибка. Потому что он поставил мне условие: либо я ухожу и уезжаю из страны один, либо пострадает Вика.
— Помню, — сказал Игорь. — И всё равно спрошу ещё раз. Ты собираешься ей рассказать?
— Да.
— Когда?
Я смотрел вниз. Вика села в такси, серая «Шкода» мигнула поворотником и ушла в поток.
— Когда она сможет это выдержать.
— То есть опять ты решаешь за неё, — уточнил Игорь. — Что ей можно выдержать, а что нельзя. Слушай, брат, ты пять лет сносил Крымова. Молодец, серьёзно.
— Это ты к чему?
— К тому, что ты только что купил человеку победу в конкурсе и назвал это вторым шансом.
Я открыл рот и не нашёл, что ответить.
— Она узнает, Макс, — сказал Игорь уже мягче. — Такие вещи всегда узнаются. Вопрос только в том, от тебя или от кого-то другого. И вот от этого зависит всё.
— Я скажу сам.
— Ага, — сказал мой брат. — Как в прошлый раз. Извини, но меня ждут.
Игорь отключился, а я так и стоял у окна.
Внизу шли люди, ехали машины, город жил своей жизнью.
Я достал телефон и открыл фотографию, которую не удалял пять лет. Вика на набережной в Сочи, ветер закинул ей волосы на лицо, она придерживает их рукой и смеётся.
Я убрал телефон и пошёл к лифту. Договор она подпишет, я в этом не сомневался.
Я не знал другого — что делать, когда она дочитает его до сто восьмой страницы.
Глава 3. Вика
Я не сплю.
Ложусь в одиннадцать, честно закрываю глаза, честно считаю дыхание, и в половине второго сдаюсь, включаю ночник и сажусь в кровати с телефоном.
Забиваю в поиск Черников Максим Олегович.
И не потому что мне интересно, а потому, что мне надо знать, с кем я завтра подписываю договор. Это профессиональная необходимость.
Я взрослая женщина, и я провожу должную осмотрительность, а не занимаюсь посреди ночи тем, чем я занимаюсь.
Интернет тут же выдаёт: Аквилон, холдинг, девять действующих объектов, четыре стройки. Интервью в отраслевом издании, где он говорит короткими предложениями и явно ненавидит происходящее.
Фотография с какого-то форума: серый костюм, взгляд мимо камеры.
Пять лет назад у него была фирма Черников и Ко, четырнадцать человек в штате, офис на Радищева и постоянная проблема с кассовым разрывом.
