Крошечная заминка, потом Алина улыбнулась и ответила:
— От Марины Сергеевны, она в восторге от вашей презентации. Сказала, что вы единственная, кто не стал врать, что справится в одиночку.
— Я и не потяну одна.
— Знаю, я читала вашу смету, — Алина села за стол. — У вас там указаны два подрядных бюро на надзор. Мне нравится. Ненавижу героев-одиночек, они всегда срывают сроки.
И это, надо признать, была первая по-настоящему приятная вещь, которую мне сказали в этом здании.
Дверь открылась снова, и в переговорную вошел Максим.
— Коллеги, всем доброе утро, — произнес Черников, кивая сразу всем и никому конкретно. — Начинаем.
Он сел во главе стола, положил перед собой телефон экраном вниз и посмотрел на меня ровно две секунды.
Ноль. Абсолютный ноль. Как будто вчера не он писал мне: “Не опаздывай”, как будто в двух метрах от него не стояла охапка белых роз, которых в переговорной не должно было бы быть в принципе, потому что они мешают видеть лица собеседников, и как будто на столе нет единственного стаканчика с кофе, сваренного по моему фирменному рецепту.
— Виктория Александровна, — проговорил он. — Покажите, что вы видите по первому объекту.
Я встала. Ладно. Работать я умею.
Я развернула концепт Сочи, а это, между прочим, двенадцать листов, и я сделала их за десять дней и три ночи.
И я начинала говорить. Я хорошо говорю, я это знаю.
Про свет, который сейчас раскидан как попало. Про то, что сейчас в проекте лобби, спроектированное так, что гость с чемоданом обязательно упрётся в очередь на завтрак.
Про то, что панорамное остекление на юго-западном фасаде без внешней защиты превратит верхние номера летом в духовку, и гости будут ставить единицу в отзывах не за дизайн, а за кондиционер.
Аркадий Львович кивнул на “духовке” и что-то записал.
Алина спросила про бюджет на светильники, получила цифру и кивнула.
Марина Сергеевна сказала: “Очень интересно”, и на этом я закончила.
И тут Максим сказал:
— Нет.
В переговорной воцарилась тишина, которую я нарушила, задав вопрос:
— Простите?
— Нет, — повторил он спокойно. — Это никуда не годится.
Я смотрела на него и ждала продолжения. Понимала, что он медлит, и я уточнила:
— Могу я услышать, что конкретно не годится?
— Всё, — он откинулся на спинку кресла. — Вы нарисовали очень хороший отель, но проблема в том, что вы нарисовали его для гостя, который приедет один раз.
Я молчала, потому что он явно не закончил.
— У нас тридцать четыре процента повторных заездов, — продолжил он холодно. — Это выше, чем у наших конкурентов, вдвое. Мы живём на возвращающихся, а вы мне сделали пространство, которое производит впечатление. Впечатление производится один раз, Виктория Александровна. А во второй раз человек просто хочет, чтобы розетка была там, где он привык.
У меня в груди поднялось что-то горячее, потому что я понимала, что он прав, и это самое обидное, что могло случиться с человеком, который три ночи не спал над проектом.
— Вы могли сказать это на этапе техзадания, — сказала я ровно.
— Мог.
— Почему не сказали?
— Хотел посмотреть, как вы думаете сама, — прозвучало невозмутимое мне в ответ. — Посмотрел. Теперь переделывайте.
За столом никто не шевелился. Сергей из проектного офиса очень внимательно изучал свой блокнот, Марина Сергеевна не дышамла, а я вдруг очень отчетливо поняла, что сейчас происходит.
Он только что, при пяти свидетелях, разобрал мою работу. Жёстко, по делу, без единого перехода на личность. Он дал мне ровно то, ради чего люди платят консультантам большие деньги.
И одновременно он поставил всех в комнате в известность: Соколова здесь не потому, что она чья-то протеже. Соколова здесь на общих основаниях, и её будут драть, как всех.
Он меня защищал. Он меня защищал тем, что бил публично.
Ах ты ж…
— Хорошо, — ответила я. — Я вас поняла, Максим Олегович, переделаю. Мне нужен доступ к вашей аналитике по повторным заездам. Что люди пишут в отзывах, на что жалуются, что устраивает, а что нет, какой из ваших отелей получает максимально высокие оценки, а какой нет и почему.
— Сергей отправит вам эту информацию.
— И мне нужно понимать, что вы делаете такого, чего не делают ваши конкуренты.
Максим впервые за всё утро поменялся в лице. Чуть-чуть, едва заметно, но я увидела.
— Хороший вопрос, — сказал он. — Никто из двенадцати кандидатов его не задал.
— Значит, у вас были плохие кандидаты.
— Да, были, — согласился он.
И в этот момент, клянусь, это правда, Алина Ремизова подняла голову и посмотрела на него. Всего одну секунду. Ничего не сказала и никак не выдала того, что при этом думает. И опустила лицо обратно к своему планшету.
Совещание закончилось в половине двенадцатого.
Все встали, собирая бумаги, Аркадий Львович говорил мне: “Про духовку вы верно подметили, я им два года об этом говорю”, Марина Сергеевна обещала прислать все необходимые контакты.
Я складывала свои листы в тубус и думала только о том, чтобы выйти отсюда и дойти до лифта.
— Виктория Александровна, задержитесь, — прилетело мне холодное.
Ну конечно, кто бы сомневался!
Дверь закрылась за последним из присутствующих, и мы остались вдвоем в стеклянной коробке, за которой ходят люди.
Он подошел к окну с видом на пруд. Не ко мне, слава Богу, к окну.
— Концепт хороший, — сказал, глядя на воду. — Лучший из всего, что я видел за три года.
— Вы его только что уничтожили.
— Я его развернул. Это разные вещи.
— Вы могли сделать это не при всех.
— Нет, — сказал он. — Не мог.
И я поняла, что он объяснял ровно то, о чём я и подумала. И что он знал, что я это поняла.
Мы стояли молча.
— Максим Олегович, — сказала я. — Я задам один вопрос, и давайте после него вернемся к работе.
— Задавайте.
— Кофе с корицей.
Он не обернулся.
— Что “кофе с корицей”?
— Вы это серьёзно?
Он молчал, по-прежнему глядя в окно.
— И розы, — продолжила я. — В офисе, где нет ни одного живого цветка, и вдруг в переговорной целый букет?
Фикус, к слову, я сегодня рассмотрела лучше, и он всё-таки оказался искусственным, хотя и очень похожим на натуральный.
Он повернулся и посмотрел на меня уже по-другому — так, что мне сразу захотелось оказаться где угодно, только не в стеклянной комнате наедине с ним.
— Вика, ты хочешь спросить не про кофе, — сказал он.
На “ты”, здесь, в офисе, но не при всех.
— Я хочу спросить про кофе.
— Нет, — он сделал один шаг в мою сторону. — Ты хочешь спросить, почему я это делаю, и тебе не нравится, что у тебя нет ответа.
— Мне не нравится, что меня проверяют.
— Тебя никто не проверяет.
— Меня проверяют с той секунды, как вы вошли в ту переговорную, — сказала я, и голос всё-таки пошёл вверх. Чёрт, чёрт. — Всё вот это вот — проверка. Вам интересно, сломалась я или нет. Так вот: нет. Не сломалась. Можно закрывать эксперимент.
Он помолчал и наконец проговорил очень тихо:
— Ты боишься не меня.
— Я вас не боюсь.
— Знаю, — он смотрел мне в глаза. — Ты боишься, что рядом со мной ты снова что-нибудь почувствуешь ко мне. Это другое.
Я не отводила своего взгляда. Не отводила потому, что если бы отвела — он бы выиграл.
— Максим Олегович, — медленно проговорила я, — вы нарушаете дистанцию.
— Да.
— Прекратите.
— Нет.
И вот тут я поняла, что всё-таки проиграла этот раунд. Потому что он сказал “нет” слишком спокойно и без вызова, как человек констатировал погоду, и мне на это нечем было ему ответить.
Я взяла свой тубус, собираясь уходить.
— Виктория, завтра в шесть двадцать вылет в Сочи. Твой билет у Аллы Юрьевны, мы едем смотреть площадку.
Я остановилась.
— Кто “мы”?
— Мы с вами.
— Вдвоём?
— Аркадий Львович на комиссии в Казани до пятницы. Сергей на объекте в Тюмени, — он говорил это ровно и глядя в глаза, и я не могла поймать его на вранье, и от этого становилось только хуже. — Приложение три, пункт два: выезды на объекты по требованию заказчика.
— Я не поеду.
— Поедешь.
— Я не по...
— Девять-два, — сказал он.
И всё.
Страница сто восемь, тридцать процентов, четыре миллиона шестьсот восемьдесят тысяч.
