— Вот же я бестолковая! — ругнулась на себя. — Телефон! У меня же есть телефон! А там карта.
Анна полезла в карман, вытащила телефон и вспомнила, что выключила его назло Игорю. Неделю тому назад. Включила обратно и вновь чертыхнулась — батарея оказалась почти разряжена, а сеть не ловила вообще. Ни одного деления.
— Ну прекрасно, — пробормотала, — просто замечательно.
Ладно, главное — не паниковать. Если идти в одном направлении, рано или поздно ты выйдешь к людям. Не так уж далеко она и ушла от деревни. Она же шла медленно, а не бежала. Гуляла!
И Анна пошла назад наугад, стараясь держать направление и прямую линию. Но лес словно дразнил её — то вставал непроходимым буреломом, заставляя сворачивать, то манил просветом, который оказывался болотцем, обходить которое приходилось с риском совсем потерять направление.
Часа через два, когда в лесу стало темнеть, Анна поняла, что заблудилась окончательно. Ноги гудели, в горле пересохло — вода в бутылке закончилась давно, как и бутерброды, которые она съела ещё в начале пути.
— Ау! — крикнула она, что было сил. — Ау! Помогите!
В ответ где-то вдали ухнул филин, потом ещё один и она вздрогнула. Стремительно темнело и к ночи резко похолодало.
Она упрямо брела вперед, спотыкаясь и держась на ногах на одном характере. Споткнувшись в очередной раз о какую-то корягу, упала, больно ударившись коленом.
Села на землю, прислонилась спиной к дереву, потерла ушибленное колено рукой и разрыдалась. Впервые за все эти месяцы — по-настоящему, навзрыд, как ребенок.
— Ну почему? — всхлипывала она в пустоту. — Почему у меня все вот так — через одно место? Зачем я вообще пошла в этот чёртов лес? Почему не проверила телефон?
Ответа не было. Стало совсем темно и холодно. Анна поежилась, кутаясь в тонкую курточку, которой явно было недостаточно для ночи в лесу, подложила под попу свой рюкзак, подтянула колени ближе к груди, обхватила их руками и уткнулась в них лицом.
Сил не осталось совсем. Вот сейчас она посидит, отдохнет и пойдет дальше…
Она не знала, что в этот самый момент ее уже ищут. Что Степановна, зайдя узнать, вернулась ли Анна из леса, обнаружила пустой дом с остывшей печью.
Не знала, что подняли на уши всю деревню, и что по единственному в деревне спутниковому телефону связались с МЧС.
Как не знала и того, что сейчас один человек, живущий в глухом лесу отшельником, получает по рации сообщение с просьбой помочь в её поиске.
Глава 2. Осколок
Макар Громов проснулся за час до рассвета. Ему не надо было смотреть на часы, чтобы знать это.
Просто открыл глаза, полежал в тишине и понял, что больше не уснёт. Так было всегда.
Он лежал на спине, глядя в потемневший от времени потолок, и медленно считал до ста. Старый армейский трюк, чтобы успокоить сердце, которое колотилось сейчас как сумасшедшее.
Сосны за окном стояли неподвижно, не было ни ветерка, только где-то вдалеке ухнула сова, да половица под кроватью жалобно скрипнула от его движения.
Макар сел, свесил ноги на пол и, окончательно просыпаясь, потёр лицо ладонями. Шрам на левом виске пульсировал глухой, ноющей болью — верная примета к перемене погоды.
Он знал эту боль. Она была, как старый враг, который напоминает о себе каждый раз, когда небо собирается плакать.
— Доброе утро, — хрипло сказал он пустому дому и усмехнулся собственной глупости.
За окном серело. Лес просыпался медленно, неохотно, как старый пёс, который не хочет вставать с подстилки.
Но лес хотя бы просыпался, в отличии от его памяти. Точнее той её части, что была до ранения.
Макар натянул штаны, футболку, которая с какого-то перепуга стала вдруг жать в плечах, накинул старую дедовскую фуфайку и вышел на крыльцо. Воздух стоял холодный и чистый, пахло хвоей и сырой землёй.
Он глубоко вдохнул, задержал дыхание и выдохнул через рот медленно, словно выпуская дым от сигареты.
Это был его ритуал. Стал, когда бросил курить.
Его дом стоял в самой чаще, куда даже местные старались не соваться, и за это деревенские называлиего отшельником.
Сам себя он называл Безымянным.
Нет, понятно, что и имя, и фамилия, и даже звание у него имелись. Но наш мозг порой выкидывает с нами странные вещи, блокируя какие-то детали или не давая нам упасть в кошмар — кто знает, как оно на самом деле.
Ещё деревенские говорили, что он дикий, злой и нелюдимый, и лучше обходить его стороной. Макар знал, что о нем так говорят. И это его устраивало — пусть говорят, лишь бы не лезли в душу.
Он взял топор, подошёл к поленнице, выбрал чурбак потолще, ухватил поудобнее топор и замахнулся, опустив с силой его на чурбак.
Удары получались тяжёлыми и чётко выверенными. Стук топора, треск щепы, тихий мат сквозь зубы, когда чурбак не удавалось расколоть с первого раза.
Монотонная работа успокаивала. Когда мышцы горели, когда пот заливал глаза, тогда голова становилась пустой и ясной, как у младенца. Тогда и можно было возвращаться в дом.
Сложил в поленицу дрова, захватил несколько сухих поленьев и пошагал в дом.
Растопил печь, поставил на один чугунный круг чайник, на второй тяжелую чугунную же сковороду. Достал хлеб, кусок сала, яйца, лук. Нехитрый сытный завтрак.
Сало ему приносил Иваныч. Макар не любил, когда ему навязывались, но отказываться от еды в глуши было глупо. Иваныч знал это и всегда оставлял пакет, вешая тот на калитку, даже не заходя во двор.
— Я не собака, чтобы мне кидали кости, — буркнул Макар деду однажды, но пакет всё равно забрал.
Иваныч тогда одобрительно покивал, ухмыльнулся в прокуренные усы и ушел.
Макар жил так уже пять лет. С тех пор, как вернулся из последней командировки, где оставил не только глаз, но и часть себя.
Дом достался от родного деда по матери, тот был лесником и тоже был нелюдим. После смерти жены жил один, пока не умер в своей постели тихо и незаметно, как и хотел.
Макар приехал сюда с одним рюкзаком, рацией, которую всучили ему МЧС-ники, наградным пистолетом и желанием никого не видеть.
В Сибирской глуши никто не задавал ему лишних вопросов, никто не смотрел на его бельмо с жалостью или брезгливостью, никто не говорил: “Ты герой, Макар”, “Главное, ты жив”.
Героем он себя не чувствовал, как и не считал, что жив — это его главная удача. Скорее уж, наказание…
Завтракал, впрочем, как и жил, Громов в тишине — громкие звуки радио или тем более телевизора раздражали, резали по шраму, отдавали в затянутый бельмом глаз.
Он сидел за столом, жевал хлеб, глядя в стену, и думал о том, что сегодня надо проверить ловушки на зайцев, сходить за водой и починить крышу в сарае — текла в углу.
Его обычный день.
Обычная рутина.
Это спасало.
К вечеру небо стало затягивать пока ещё не грозовыми, но тучами, задул ветер.
Макар вышел на крыльцо, прищурился — бельмо не пропускало свет, но здоровый глаз видел всё: как гнутся сосны, как тучи ползут с запада, тяжелые, тёмные, как вата, пропитанная чернилами.
— Буря будет, — сказал он себе. — Сильная.
Он занёс ещё дров в дом, закрыл ставни, проверил заряд на рации.
В такие дни Макар особенно остро чувствовал своё одиночество, хотя привык к нему, как привыкают к хронической боли. Она есть, она ноет, но ты с ней живешь.
Спать лёг рано, не раздеваясь, на случай если ночью придется выбегать. Закинул руки за голову, закрыл глаз и стал слушать ветер, который завывал в трубе, как раненый зверь. Глаз под бельмом саднил — верный признак того, что сон будет тяжелый и опять про войну.
И он пришёл. И опять реалистичный и живой. И опять на одном и том же моменте…
...Жарко. Невыносимо жарко. Дым и пыль забивают лёгкие, горло дерет, как наждаком.
Он бежит, пригибаясь, вдоль бетонной стены, сжимая автомат до побелевших костяшек. Где-то рядом рвутся мины, земля дрожит под ногами, в ушах стоит непрерывный звон, будто кто-то бьёт в колокол прямо над головой.
— Лёха! — орёт он. — Лёха, за мной!
Лёха Захаров, его друг, его напарник, тот, с кем они вместе прошли две командировки, бежит следом. Молодой, рыжий, конопатый, вечно улыбающийся во все свои тридцать два. Вот же дурной, мать его так!
— Да тут я, командир! — кричит Лёха в ответ, и смеётся, идиот, хотя сейчас совсем не до смеха.
Выступ, укрытие.
— Туда! — подаёт он знак, чтобы Лёха нырял следом за ним. Тот показывает поднятый вверх большой палец и сокращает расстояние, отделяющее их от этого выступа.
Вот, уже почти рядом. Уже остался всего один шаг…
Он слышал дыхание напарника за своим левым плечом…
И в этот момент Макар чувствует. Внутренним чутьем, которое спасало его уже не один раз. Он видит движение в воздухе — темную точку, летящую прямо на них.
Дальше включаются инстинкты. Думать не успевает, действует быстрее, чем мысль доходит до мозга.
Прижимает Лёху к выступу, закрывая его собой, и в тот же миг мир взрывается огнём и болью.
Осколки. Сотни осколков, режущих воздух, кожу, плоть. Что-то острое, раскалённое вспарывает левый висок, впивается в левый глаз, и Макар слышит собственный крик, и на мгновение теряет сознание. Его поглощает тишина — гулкая, плотная, ватная.
Приходит в себя и не сразу понимает, что лежит на земле. Не сразу чувствует, что под ним кто-то есть. Лёха. Он медленно отползает в сторону и поворачивает к нему голову, смотрит в лицо.
Пронзительно голубые глаза Захарова раскрыты, широкие, удивленные, застывшие… Только вот нет в них уже ни смеха, ни искры жизни. Ничего нет. Только пустота.
И струйка крови, стекающая изо рта на грязную, в пыли, щёку.
— Лёха, — шепчет и не узнаёт собственного голоса. — Лёха... Лёшка... ты чего?
Он трясёт его за плечи, но друг не отвечает. Тело мягкое, податливое, кукольное.
И он понимает, что не спас друга. Заслонил, но не спас. Нет. Он просто успел оказаться сверху. Осколки, которые летели в Лёху, вошли в него, Макара. А тот единственный, что убил Лёху, прилетел с другой стороны. Сбоку.
— Прости, — шепчет он, и слёзы смешиваются с кровью и грязью на его лице. — Лёшка, прости... я не успел...
Он сидит в пыли, прижимая к себе тело друга, и не чувствует боли от ранения. Он вообще ничего не чувствует, кроме пустоты, которая разливается внутри, холодная и липкая. Где-то рядом грохочут взрывы, кричат люди, но для него мир сузился до этих открытых пронзительных глаз.
Дотянулся всей пятерней до лица друга, закрыл глаза, оставив кровавый след на молодом лице и только тогда понял, что его кто-то трясет за плечи, оттаскивает, орёт что-то в лицо, но он не слышит.
Ничего не слышит.
Он смотрит в небо, где поднимается чёрный дым, и вновь проваливается в темноту…
Макар резко сел на кровати. Сердце колотилось где-то в горле, рубаха на спине промокла насквозь. Он дышал часто, прерывисто, хватая ртом воздух. Огляделся и не сразу понял, что он дома, в своей избе, и что за окном воет ветер, а не война.
— Твою мать, — выдохнул, откинувшись вновь на спину, — твою мать...
Шрам на виске пульсировал, глаз под бельмом ныл и чесался так, что его хотелось выдрать к чертям, лишь бы остановить это всё.
Сел, опустив ноги на пол, знал — сегодня он уже не уснёт. Никогда после этого сна он не мог уснуть. Слишком ярко, слишком больно, слишком...
Встал, подошёл к ведру с чистой водой, зачерпнул полный ковш и жадно начал пить. В горле саднило точно так же, как когда-то там…
С каждым глотком чувствовал, как из тела уходит дрожь и сон отступает куда-то, чтобы прийти к нему снова. Он видит этот сон все пять лет…
Напился и подошёл к окну. Сквозь щель в ставнях виднелось небо — чёрное, беззвездное, низкое, готовое рухнуть вниз.
— Завтра будет дождь, — сказал он себе хрипло, лишь бы нарушить эту тишину.
Может, если бы не тот осколок, он жил бы сейчас там, в городе, с женой и детьми, а не здесь, в глуши, где даже волки обходят его стороной.
Но вот в чем загвоздка! О том, что жена от него ушла он узнал в тот же день, когда погиб Лёха. Разве что несколькими часами ранее…
Ему некуда было возвращаться. Он потерял всё в тот день. И глаз, и друга, и себя.
Макар вернулся на кровать, лёг, но не спал. Лежал, прислушиваясь к ветру, который за стенами набирал силу, и ждал утра. А когда рассвет чуть разбавил тьму, рация на столе ожила и хрипло выдохнула голосом Ивана Петрова капитана МЧС:
— Громов, ты на связи? У нас тут беда. Городская в лесу заблудилась. Вера Кольцова, тридцать семь лет, сама из Москвы. Вчера днем ушла в лес и не вернулась. Деревенские связались с нами, сообщили. Говорят, что не могла далеко уйти, может, поможешь? Ты лес-то знаешь, как свои пять пальцев. Надо найти её до темноты, а то сам понимаешь, вряд ли она переживет вторую ночь в лесу.
Макар молчал. Молчал долго, глядя в потолок, и в голове его проносились обрывки сна — лицо Лёхи, открытые глаза, кровь на губах. Смерть. То, что он привык видеть и к чему, казалось, привык.
Он не хотел никого искать. Вечно эти городские прутся в лес. Зачем потащилась? Красивые фоточки сделать?
Капитан ждал, рация шипела, а за окном все громче выл ветер, набирая силу.
— Громов? — рация снова ожила. — Ты там?
Макар поднялся, взял рацию и коротко, сухо ответил:
