— Да тут я. Выхожу через десять минут. Если не найду, дам знать.
Он отключился, вскипятил чайник, достал армейский термос, залил в него чай и кинул несколько кусков сахара. Подумал и докинул ещё пару кубиков — ночь в лесу, значит эта дурочка без сил.
Убрал термос в рюкзак, накинул куртку, взял фонарь, ружьё, рацию, закинул на плечи рюкзак и вышел в серый, злой, встревоженный лес.
Глава 3. Поиск
Макар Громов вышел из дома, когда утренний туман ещё висел между соснами мутной, холодной пеленой. Рация на поясе молчала, он знал, что Иван и сам не сидит без дела, но и ждёт результатов его поисков.
Он остановился на крыльце, вдохнул сырой воздух, прислушался. Лес молчал, даже птицы притихли, словно ждали чего-то. Макар знал, чего. Урагана.
Он не хотел никого искать. Мысль о том, что какая-то городская дура, решившая полюбоваться природой, вытащила его из дома в такую погоду, злила.
Он и так почти не спал — сон про Лёху вымотал его, забрав все силы. А теперь вот надо тащиться черт знает куда и искать эту фифу.
В том, что это фифа, да ещё и молодая, он почему-то был уверен.
— Анна Кольцова, — повторил он вслух имя, что сказал ему капитан Петров и оно показалось ему каким-то хрупким, неуместным здесь, в этом суровом лесу.
Макар тяжело вздохнул, захлопнул дверь, подперев её палкой и углубился в лес. Чужие здесь не ходят, местные поймут, что дома нет никого, а дикое животное не сунется.
Шаг его был ровным, быстрым, размеренным. Словно он шел не по лесной чаще, а по тротуару где-нибудь в центре Москвы.
Он знал этот лес, как свои пять пальцев. Каждый бугор, болотце, ложбинку — исходил здесь всё вдоль и поперек за пять лет.
Он шёл, вглядываясь в землю и подмечая каждую новую деталь. Это только городским кажется, что в лесу нет следов чьего-либо пребывания — Макар же видел и знал, кто и как давно тут прошел.
Пока, правда, ему попадались только следы обитателей леса.
Наконец, спустя примерно полчаса ходьбы, он увидел и след человека. Свежий, неглубокий, от кроссовок с мягкой подошвой. Она прошла здесь. Часа два-три назад, не больше.
— Тропа к Заячьему болоту, — пробормотал себе под нос. — Не надо тебе туда, дурёха. Ой, не надо…
Он остановился и присел на корточки, разглядывая примятую траву. Она споткнулась здесь, вот об этот корень, что торчал тут, скрытый травой.
Чуть не упала, вот на ствол этой сосны оперлась — кора была сорвана. Устала. Постояла у дерева — следы здесь остались чуть более глубокие — и пошла дальше. Следы неровные, шаг стал короче.
Она брела наугад, не понимая, куда идет.
— Ну хоть не сидит сиднем, — и сам не заметил, как одобрил упорство городской фифы.
Макар поднялся и пошёл дальше, ускоряя шаг. Где-то внутри, под слоем раздражения, шевельнулось беспокойство. Ночь в лесу — это не шутка. Особенно для городской женщины.
Она могла замерзнуть, могла наткнуться на дикого зверя, могла просто упасть и разбить голову. Но она её пережила и сейчас шла дальше. Только вот “дальше” — это в буквальном смысле. Анна шла не в сторону деревни, а в чащу.
— Глупая, — сказал тихо, но в голосе уже не было злости, только усталая констатация. — Совсем глупая.
Сам, не замечая того, он ускорил шаг, переходя на быстрый, почти бесшумный ход. Лес вокруг него становился всё гуще, кроны смыкались над головой, пропуская лишь редкие лучи утреннего света. Ветки хлестали по лицу, но Макар не замечал этого. Сейчас он несся совсем по другому лесу.
...Горы. Лес в горах, плотный, темный, с острыми скалами, торчащими из земли, как зубы. Они шли на подъём, цепляясь за корни деревьев, и каждый шаг давался с трудом.
Макар шёл первым, Лёха — за ним, прикрывая тыл. Воздух был холодным и разреженным, пахло сырой землёй и прелой листвой.
— Командир, — тихо окликнул его Лёха. — Слева, на десять часов.
Макар замер и прислушался. Да, слева, по ходу их движения и чуть выше, как раз на десять часов, был какой-то шорох. Осторожный, почти незаметный. Не зверь. Слишком аккуратно.
Кивнул и сделал рукой жест, означающий: “Слышу. Залегли”.
Упали оба и одновременно, не издав больше ни звука. Замерли, вжавшись в землю. Лёха юркнул ящеркой, оказался рядом, и Макар услышал его дыхание — ровное, спокойное.
Лёха умел держать себя в руках. Это качество Макар в нём ценил больше всего.
Повернулся к молодому напарнику и увидел его улыбку — белозубую, мальчишескую, с ямочками на щеках. Вот же дурной, улыбается в такой момент.
— Чё ты лыбишься? — прошипел.
— Да так, — ответил Лёха почти беззвучно. — Мать вспомнил. Вернусь, свожу её в горы. Воздух здесь целебный.
Макар хотел ответить что-то резкое, но вместо этого усмехнулся. Не мог он злиться на Захарова. Молодой же ещё совсем, зеленый, а уже столько смертей видел, в стольких передрягах побывал.
У них тут очередная заварушка, а он мать вспоминает и в голосе такая любовь и беззаботность, будто и они тут на курорте.
— Балбес, — прошептал беззвучно, одними губами.
Макар знал, что несмотря на всю кажущуюся беззаботность, Лёха всё видит и замечает. И Лёха прикроет его спину любой ценой.
Макар верил в него, как верил в себя. Может быть, даже больше…
Очередная ветка стегнула по лицу и он тряхнул головой, отгоняя видение, очнулся, тут же сбавил скорость, прислушался и внезапно услышал звук. Тонкий, жалостливый, слишком человеческий.
Всхлип.
Он резко замер, прислушиваясь. Звук повторился и Макар понял — она где-то рядом. Метрах в двадцати, не больше. Он двинулся туда, ступая бесшумно, мягко, как хищник.
Раздвинул ветки куста на своем пути и увидел её.
Она сидела на земле, прислонившись спиной к сосне, и была похожа на маленький серый комок. Голова опущена, плечи вздрагивают, руки обхватывают колени, поджатые к груди. Она не слышала, как он подошёл.
Макар остановился, глядя на неё. Сердце стукнуло раз, другой — и замерло. Он видел многое, но почему-то именно эта женщина, потерянная и замерзшая, задела за живое.
Хотя, какое живое? Разве у него ещё есть хоть что-то живое? Просто он давно не общался с людьми, отвык, вот и среагировал так странно.
— Эй, — позвал негромко, боясь напугать. — Ты жива?
Она вздрогнула, подняла голову, и он увидел её глаза. Красные, опухшие от слёз, в них плескались страх, усталость, и… счастье? Шок? Неверие? Всё это вместе и ещё что-то такое, что заставило его замереть.
Волосы на ее лбу слиплись, лицо бледное, почти серое. Она смотрела на него так, будто не верила, что это по-настоящему.
“А она не так уж и молода, — вдруг подумал, — да и не похожа она на фифу”.
— Кто вы? — прошептала она, и голос её дрожал, как тонкая струна. — Вы из деревни?
Глава 4. Анна. Жива
Мужчина приблизился. Высокий, широкоплечий, в потертой штормовке и армейских берцах. Лицо обветренное, жесткое, с густой черной бородой.
Но больше всего Анну поразили глаза — один ясный, серо-голубой, пронзительный, второй затянут белёсой плёнкой, мёртвый.
— Вставай, Анна. Нельзя сидеть на земле, — услышала она низкий, хриплый голос.
Она вздрогнула, услышав своё имя.
— Откуда вы...
Начала, но он перебил:
— Капитан МЧС сказал. Вся деревня на уши поднята. Меня Макар зовут. Давай руку.
Он присел перед ней на корточки и протянул ладонь. Она посмотрела на неё — широкую, мозолистую, с выступающими венами. Потом на него. И медленно, неуверенно, положила свою холодную и дрожащую в его ладонь.
Макар сжал её пальцы и рывком поднял Анну на ноги, и одновременно с ней поднялся сам. Она пошатнулась, и он подхватил её под локоть, удерживая. От неё пахло холодом и сыростью, и дрожь била её так сильно, что зубы стучали, выбивая барабанную дробь.
— Замерзла, — сказал он утвердительно.
— Немного, — выдавила она, пытаясь улыбнуться, но улыбка вышла кривой, почти болезненной.
Макар отпустил её локоть, снял с плеча рюкзак и достал термос. Открутил крышку, налил горячий чай в крышку-стаканчик и протянул ей, скомандовав:
— Пей. Не обожгись только, горячий.
Она взяла стаканчик обеими руками, прижала к груди, чувствуя живительное тепло, и жадно сделала первый глоток.
Горячий чай обжег горло, но Анна упорно сделала ещё один глоток и ещё один. Горячая согревающая жидкость провалилась в желудок, и по её лицу разлилось облегчение и благодарность, а в глазах появились слёзы.
Макар приготовился к истерике, уже и напрягся весь — не любил он женских слёз, но женщина моргнула раз, другой и отвела взгляд.
— Спасибо, — сказала тихо, и в голосе было столько благодарности, что ему стало не по себе.
Незаметно для неё выдохнул, поняв, что рыдать она не будет.
Странная она. Другая бы на её месте точно разрыдалась, а эта держится. И нет, точно не фифа.
— Пошли, — сказал резко, забирая у неё пустой стаканчик, накрутил его на термос и убрал в рюкзак. — Ураган будет. Надо успеть. Идти можешь?
— Д-да... вроде...
Анна попыталась сделать шаг, но пошатнулась, ноги подкосились и она начала заваливаться вбок.
Мужчина сильно, почти грубо, подхватил ее за локоть, коротким рывком вернув ту в вертикальное положение.
— Держись.
Он говорил коротко, отрывисто, не тратя слов впустую. Достал рацию из кармана и буркнул в неё:
— Нашёл. Увожу к себе. Грозовой фронт идет, в деревню не успеем.
Рация прохрипела в ответ что-то невразумительное и Макар убрал ту в карман куртки, перевел взгляд на Анну, бросил коротко:
— Идём.
Он развернулся и пошёл в сторону дома. В противоположную, кстати, той, в которую шла сама Анна.
Шёл быстро и уверенно, словно у него тут были указатели. Шел, не оглядываясь, но и не убегал вперёд.
Они шли молча. Анна — спотыкаясь, он — чётко, просчитывая каждый шаг и выбирая путь так, чтобы она могла идти. Где-то приходилось ждать, когда она перешагнет через поваленное дерево, где-то — поддерживать её, когда она поскальзывалась на мокрой траве.
— Вы могли бы идти помедленнее… пожалуйста… — выдохнула она, когда он протянул руку, помогая перелезть через очередное поваленное дерево.
Макар усмехнулся, ответил в своей манере, коротко и жёстко:
— Мог бы. Но тогда ты замерзнешь раньше, чем мы дойдем.
Она вздохнула, но больше ничего не сказала, и продолжила упрямо идти, стараясь держать тот же темп.
Макар видел, что она устала, но он знал, что был прав — сбавлять темпа было нельзя. Потому что сейчас её накроет откатом от горячего чая и от того, что её нашли, она выдохнет, расслабится и тогда совсем не сможет идти. Всё-таки ночь в лесу без должной подготовки — это сложно.
“Упрямая!” — подумал он удовлетворенно. Ему это понравилось, хотя он и отказывался в этом признаться даже самому себе.
Его дом возник внезапно. Казалось, только что была чаща, и вдруг деревья расступились, и Анна увидела речку и небольшой сруб, окруженный высокими соснами.
Крепкий, добротный, с дровником сбоку, низкой баней чуть в стороне и какими-то непонятными антеннами на крыше.
— Заходи внутрь, — бросил мужчина, убирая палку, подпиравшую дверь.
Она переступила порог, и он закрыл дверь, отсекая холод и ветер, который уже начинал злобно завывать в трубе.
Внутри пахло деревом, табаком и чем-то ещё — машинным маслом, что ли? Обстановка была спартанской: стол, две скамьи, полка с книгами, топчан, большая печь.
На столе лежали ещё одна рация, ноутбук, карты. На стене висело оружие. Охотничье ружьё, нож в ножнах и ещё какие-то штуки, которые Анна опознать не смогла.
— Садись, — кивнул мужчина на скамью у печи. — Чай сделаю. И тебе надо переодеться в сухое. Снимай всё.
Она потянулась к замку на куртке, но пальцы дрожали, не слушались, ей никак не удавалось расстегнуть молнию.
Макар, помедлив, подошёл к ней, помог расстегнуть замок и снять мокрую куртку. Она вздрогнула от его прикосновения, и он резко отстранился.
Отошел за печь, где, как оказалось стоял шкаф, который Анна сразу не увидела. Она услышала, как скрипнула дверца, затем Макар вернулся, протянул ей футболку, штаны, шерстяные носки огромного размера и буркнул в своей манере:
