Голос у него был ровный, глухой, но в каждом слове — удержанная ярость. Не вспышка, нет — огонь, прикрытый слоем льда, как у хорошо натренированного палача. Без истерик. Без лишнего.
Я сглотнула.
Он… знал меня.
— Я… — начала я, не зная, что вообще можно сказать в такой ситуации. “Извините, у меня отпуск начался странно”? — не подходило.
— Ты должна быть в Угринском поместье, под присмотром, под надзором. — Он смотрел в упор, в самую душу. — Ты была изгнана. Три года назад.
Он подчеркнул последнее. Каждое слово било по вискам.
— С ребёнком, — добавил он с таким тоном, будто говорил о контрабанде. — С девчонкой, которую ты пыталась назвать моей дочерью.
Я застыла. Рядом девочка сжалась ещё крепче.
Он перевёл на неё взгляд. На секунду. И отвёл. Холодно. Так смотрят не на ребёнка. На вещь, которую не заказывали.
— Кто впустил тебя на мой корабль? — Он смотрел на меня всё жёстче.
Я молчала. Потому что не знала, как сюда попала. Потому что ещё пару часов назад думала, что нахожусь в круизе с группой сердечников и экскурсоводом-истеричкой.
— Так и знал, — раздалось сбоку, ядовитое, скользкое. — Сюрприз, ваше сиятельство. Любовь, как говорится, найдёт путь… даже на военное судно.
Говоривший был худощав, в узком камзоле и с лицом, созданным для сплетен. Он смотрел на меня с выражением, будто только что увидел таракана в пирожке — и собирался распробовать до конца.
— Скуратов, — бросил капитан холодно, даже не глядя на него. — Молчите. Пока я не велел говорить.
Скуратов молча поклонился, но уголки губ его всё равно подрагивали от еле сдерживаемой насмешки.
Я чувствовала, как у меня слабеют колени. Корсет давил в грудь, девочка дрожала рядом, а над головой кто-то негромко хрюкнул.
Сверху, по канату, с грацией комичного беса, соскользнула обезьянка. Та самая. Моя, как я думала. Она плюхнулась рядом на тюк, деловито почесала ухо — и кинула ленточку мне под ноги.
— Оскар, ко мне, — негромко приказал капитан. Обезьянка вздрогнула, поднялась и… послушалась.
Я смотрела, как она, моя трюменная подружка, запрыгивает на плечо к нему. К капитану.
Он — её хозяин.
Он — командует и ей, и людьми, и морем.
А я? Я не знаю даже, как меня зовут в этом теле.
— Уведите в каюту для гостей, — распорядился он спокойно, без лишних эмоций. — Я сам её допрошу.
И ушёл.
Не бросив ни взгляда на девочку.
Ни одного.
Глава 2
Когда дверь с резным латунным замком щёлкнула за нашей спиной, я наконец выдохнула. Не облегчение — скорее, остатки воздуха, что чудом задержались в лёгких после всей этой вакханалии. Каюта оказалась неожиданно просторной — по меркам судна, конечно.
Полы — натёртые сосновые доски, местами кривые от старости и морской влаги. Потолок низкий, с массивными балками, от которых свисали подвесные фонари. По левому борту — резная койка с высоким изголовьем, застланная покрывалом с гербом флота: двуглавый орёл в венце из якорей. Рядом — навесной шкафчик из тёмного морёного дуба, с потёртыми медными ручками в виде дельфинов.
У стены стоял письменный стол с инкрустацией, целая империя из ящиков и секретеров, на котором аккуратно разложены навигационные приборы: секстант, портолан, циркуль, какие-то перья и бутыль с густыми чернилами. У стены — офицерский сундук, приоткрытый, с аккуратно сложенными мундирами. Возле двери — подвешенная на крюке шпага в ножнах, явно не бутафория.
Но главной чертой комнаты был иллюминатор. Один. Круглый, мутный от соли, с видом на море. Через него проникал тусклый свет, от которого тени казались длиннее, чем следовало бы.
Девочка сидела на сундуке, уткнувшись лицом в колени. Она не просто молчала — вздрагивала всем телом, как котёнок, которого только что прогнали из тёплого дома.
— Зайка… — я села рядом, осторожно. Корсет мешал, но я приспособилась. — Не плачь. Мы не виноваты.
Она всхлипнула.
— Почему… — голос у неё был сиплым, едва слышным, — почему тот… дядя кричал на нас? Он злой?
Я обняла её.
— Он… не понял, кто мы. — Это было ближе всего к правде, которую я могла ей выдать. — Он просто испугался. Иногда взрослые пугаются и становятся… не очень хорошими.
— Он папа? — Девочка подняла на меня растерянные глаза.
Я замерла.
В груди сжалось. Я не знала, что сказать. Не знала, кому он папа. Кому был. Кого прогнал. И почему это всё теперь на мне.
— Я рядом, — прошептала я. — Главное, что я с тобой.
Она прижалась крепче.
Когда её дыхание стало ровнее, я встала. Медленно, пошатываясь. Оглядевшись, я подошла к шкафчику у стены — он слегка приоткрыт. За деревянной створкой — крошечное, но настоящее зеркало, овальное, в резной бронзовой оправе, с пятном от времени на краю. Но всё же… зеркало.
Я заглянула.
И замерла.
На меня смотрела девушка. Молодая. Тонкая. С идеальной кожей, чуть раскрасневшимися щеками, длинными пепельными волосами, собранными небрежно, но красиво. Серо-голубые глаза — с оттенком стали. Высокие скулы. Полные губы. Гордая линия подбородка.
Я не узнала себя.
Вообще.
Раиса Евгеньевна, хирург из Москвы, женщина с лишним весом, шрамами от операций и кругами под глазами — исчезла.
А вместо неё — аристократка, будто вышедшая из парадного портрета. Княгиня. Та самая, которую этот капитан, адмирал, командующий кораблём — ненавидел.
Я провела пальцами по щеке. Она была горячей. Живой. Не сон.
— Кто ты? — прошептала я своему отражению.
И зеркало… не ответило.
Каюта утопала в тишине. За иллюминатором бесновалось море, ветер свистел в снастях, судно жило своей громкой, шумной жизнью. Но здесь, в деревянной коробке с потемневшими стенами, было всё слишком тихо.
Я сидела на краю койки. Девочка — свернувшись клубочком рядом. Она прижалась, словно чувствовала, что я — единственное, что у неё есть.
Дверь отворилась мягко, почти беззвучно.
Он вошёл.
Рост. Осанка. Манера двигаться — точная, размеренная, будто он шагал по парадному залу, а не по кораблю, покачивавшемуся на волнах. На нём — тёмно-синий камзол, застёгнутый строго. Волосы гладко зачёсаны. Ни одного лишнего жеста.
— Добрый вечер, мадам, — произнёс он, и голос его был бархатным… если бы бархат был нашит на стали.
Я подняла глаза. Впервые смотрела на него внимательно, а не как на гневного призрака. Его лицо было безупречно выточено, как бюст римского сенатора. Высокие скулы, строгий прямой нос, губы, сжатые почти в ниточку. И глаза — серые, как штиль перед штормом.
— Не сочтите моё появление бестактным… уж куда мне по бестактности до вас, — продолжил он. — Но я счел необходимым задать вам несколько вопросов. Мы не виделись три года. Ваше внезапное появление на борту моего корабля требует объяснений.
Я сглотнула. Молчала.
— Позволю себе напомнить, — продолжил он так же спокойно, — что после скандала, сопряжённого с… некоторыми обстоятельствами, вы были отосланы в Угринское имение. Под надзор.
Он прошёлся по каюте, не глядя на меня. Руки за спиной. Плечи прямые, как у парадного портрета.
— Я не получал вестей от вас. Ни просьб. Ни раскаяния. И был уверен, что вы, Анастасия, вняли моим словам. Однако теперь вы — здесь. С ребёнком.
Он произнёс это последнее с паузой. Не грубо, не резко. Но так, что от этих двух слов у меня внутри всё съёжилось.
— Поясните, — сказал он, повернувшись ко мне. — Как вы оказались на борту «Северного льва»? И кто из моих офицеров содействовал вам?
Я пыталась найти хоть одну правдоподобную версию происходящего. Хотела выдать всё: что я не она, что я — врач, что у меня была жизнь, Москва, кофе, метро, аптечки…
— Простите, — выдавила я. — Я… плохо себя чувствовала. Очнулась здесь. Словно… во сне.
На его лице не дрогнул ни один мускул.
— Во сне, — повторил он почти задумчиво. — Интересно. Три года вы провели в тишине. И теперь возвращаетесь… внезапно. На военный фрегат. В сопровождении ребёнка, которого столь рьяно называли моей дочерью, когда в последний раз стояли передо мной с такими же слезами лжи.
Я не знала, что страшнее — его спокойствие или то, что он обвиняет меня в том… чего я совершенно не знаю. Мне надо об этом подумать не то я с ума сойду.
— Позвольте напомнить, мадам, — сказал он, — по церковному закону вы всё ещё моя супруга. Но между нами всё давно окончено. Вы изгнаны. Я не желал видеть вас. И уж тем более — видеть вас здесь.
Он подошёл к двери.
— До моего решения вы останетесь в этой каюте. Будете снабжены едой, водой, всем необходимым. Лиза, — он едва бросил взгляд на девочку, — останется с вами. И следите, чтоб ребенок не бегал и не лазил где попало.
Он взялся за дверную ручку. И бросил, уже не глядя:
— Не пытайтесь вновь коснуться прошлого. Оно сгорело. И его пепел — на вашей совести.
Он ушёл.
Оставив после себя ледяной след на моей душе, в воздухе, в груди.
А я сидела, прижимая к себе девочку, не зная, чью жизнь мне теперь надо прожить. И хватит ли на это — моей чужой души.
Глава 3
Я проснулась не от шума, не от крика, не от храпа — от тишины. Такой звенящей, как перед выстрелом. Тишины, в которой было слышно, как скрипит в такт качке старинный шкаф, как стонет дерево под ногами корабля, и как моё новое сердце стучит — молодо, уверенно, слишком не по-моему.
Осторожно приподнялась. Рядом, свернувшись калачиком, спала Лиза — кудрявая, теплая, с носом, уткнувшимся в подушку. Дышала прерывисто, как котёнок.
Я накрыла её одеялом повыше — инстинктивно, не думая, не рефлексируя. Как будто всегда так делала. Как будто это действительно моя дочь.
Потом посмотрела вокруг.
Каюта, в которую нас определил тот угрюмый, чертовски красивый адмирал, при утреннем свете выглядела уютнее. Медный таз в деревянной подставке, резной шкафчик, стол с потёртой столешницей. Единственное зеркало поблёскивало за дверцей шкафа. Роскошь весьма относительная, но после соломы в трюме — почти дворец.
Я медленно села, нащупала свои — нет, не свои — бёдра под тонким покрывалом. Они были гладкими. Упругими. У них не было целлюлита, растяжек, сосудистой сетки и привычного следа от резинки после медицинских колгот. Я ощутила это и сжала челюсти.
Не мои. Чужие. Идеальные. Противно идеальные.
В голове звенело, как после наркоза. Всё происходящее казалось плохо прописанным романом, где автор — явный садист, но с чувством вкуса. Только я была не героиней, а заложницей сюжета.
А за окном — качалось море. Медленно, неторопливо. Как кот, играющий с добычей.
Солнце скользило по воде, вырезая блики, похожие на клинки. И всё это — и корабль, и девочка, и корсет, в который я теперь впихнута судьбой — казалось декорацией.
Сном. Театром. Фантазией, с которой кто-то перестарался.
И всё же…
Когда Лиза во сне потянулась ко мне, как к единственной в мире — я поймала себя на том, что не хочу, чтобы это был сон. Даже если он не мой. Даже если я в нём просто дублёрша.
И чёрт с ним, что лицо чужое.
Если эта девочка — моя хотя бы на время…
Я сыграю. Я справлюсь.
Пусть это будет мой самый странный день дежурства. Но, чёрт возьми, я хирург, а не трус. И если уж жизнь решила мне подбросить такую операцию — я её проведу. Без наркоза, без права на ошибку, но с чётким пониманием:
отступать некуда — за мной ребёнок.
Лиза зашевелилась в постели, зевнула так широко, что чуть не свернула себе шею, потёрла кулачками глаза, вынырнула из одеяла — и посмотрела на меня. Прямо. Без страха. Без сомнений. С той самой, безоружной и безапелляционной уверенностью, с какой смотрят только дети и бездомные котята.
