Перейти к содержанию

Отверженная жена попаданка, или унесенные морем

Автор:

Категория
Любовное фэнтези
Год издания
Издательство
Автор
Возрастное ограничение
18+
Обновлено
26.09.2026

Аннотация

Моя пенсия начиналась прекрасно: круиз, море, компот. А закончилась — в трюме военного корабля восемнадцатого века. Без чемодана. Без интернета. Зато с ребёнком на руках, обезьяной в волосах и мужем, который считает меня изменницей. Меня зовут Раиса Евгеньевна, я врач-хирург, 58 лет, разведенка с трагическим бэкграундом. Теперь я — княгиня в теле 22-летней красотки, и, по странному недоразумению, все думают, что я изменила своему мужу-адмиралу. Спойлер: не изменяла. Вообще-то, я только что сюда попала. На дворе 18 век. Муж, к слову, — адмирал Клим. Молодой, мужественный, гордый. И — в ярости. Ребёнок (не мой!) — зовёт меня «мама» и требует кашу. Советник мужа хочет меня казнить. Корабль тонет. Пираты стреляют. Обезьянка ест мои бинты. И где, спрашивается, обеденный буфет? История о том, как перепутать отпуск с восстанием, любовь — с морской болезнью, а вторую молодость — с первой брачной ночью.

Читать «Отверженная жена попаданка, или унесенные морем» — Кармен Луна онлайн

Страница 3 из 6

— Мамочка… — пробормотала она сонно, и я сжалась от неожиданности, как лягушка под молнией.

— Ты больше не болеешь? — Она тревожно заглянула мне в лицо.

— Ты так долго спала… — продолжила она, и, Боже милостивый, как же она это сказала!

Не с обидой. Не с тревогой. А с привычной детской констатацией факта.

Как будто «спала» — это диагноз, а «не болеешь» — долгожданное выздоровление.

Я приподнялась, подставив спину под утренний свет, и натянула улыбку. Она вышла косая, нелепая, будто её вырезали из марли и приклеили на скотч.

Но Лиза не заметила. Или сделала вид, что не заметила. Что-то прошептала, потянулась ко мне и вдруг — взяла и обняла.

Просто. Без объяснений. Без разрешения.

Обняла, прижалась — тёплая, мягкая, пахнущая подушкой и ванилью — и выдохнула:

— Я тебя люблю.

Я села, как копьём пробитая. В переносном, но не менее эффектном смысле.

Руки сами легли на её плечи, осторожно, как на стеклянную куклу. Я провела пальцами по кудрям — спутанным, шелковистым, немного влажным от сна. Они оказались почти такими же, какими были у моей… моей девочки. Моей Нади. Моего солнца, которое сгорело слишком рано.

И что-то внутри меня — не сердце, не мозг, не материнский инстинкт, а какая-то древняя, упрямая, как старуха на базаре, часть моей души — вздрогнула. Зашевелилась.

Я не знала, кто эта девочка на самом деле. Не знала, где кончается моя жизнь и начинается чужая.

Но в этот момент, с её ладонью, прижатой к моей груди, с её дыханием, горячим, как чай, и с этим «мамочка» на губах — мне вдруг стало не всё равно.

Ни на неё.

Ни на себя.

Ни на этот корабль, эту эпоху, эту фальшь.

Пусть всё вокруг — декорация. Пусть тело чужое, имя — липовое, а судьба — запутанная, как кружева на ночной сорочке.

Но она — реальна.

Тёплая. Доверчивая.

И сейчас — моя.

И мне впервые за очень, очень долгое время захотелось остаться.

Не выжить. Не сбежать.

Остаться.

Хоть на один день.

Хоть в этом теле.

Хоть в этой, чёрт побери, сказке без инструкций.

Зеркало молчало. Как и положено приличному зеркалу на корабле. Ни тебе совета, ни даже язвительного замечания. Просто отражение — и всё. Лицо, гладкое, словно его отфотошопили небесной канцелярией: кожа, белее которой только меловая доска, глаза — серо-голубые, будто облака собрались на чаепитие. Брови — как выведенные под линейку, ресницы — что у коровы на модном дефиле. Всё при мне, всё симметрично, всё… не моё.

Я смотрела в глаза этой женщине, что таращилась на меня с позолоченной рамы, и не могла понять: она — кто? Маска? Или уже я?

Может, в какой-то момент я просто перестала быть Раисой — уставшей женщиной в белом халате, которая когда-то мечтала о тёплом доме, горячем чае и тихом счастье?

Может, я теперь и есть она — княгиня с лицом аристократической муки, с талией осиной и прошлым, в котором есть измена, изгнание и дочка, которую не признаёт собственный отец?

Фальшь.

Я ведь чувствую её.

На кончиках пальцев, в каждом взгляде команды, в этих роскошных кружевах, что мешают дышать не только из-за корсета.

Но… эта фальшь стала бронёй. Толстой, надёжной. Я ею закрываюсь, как раненая кошка — газетой на обочине.

Вот только броня эта трескается.

На удивление быстро.

Словно чужая жизнь, что натянули на меня, как платье из бутика — оно сидит слишком хорошо. Так, что становится страшно: а если сшито по мне?

Я отвернулась от зеркала — оно всё равно не скажет, кто я теперь.

Села у окна.

Море за стеклом покачивалось, как мудрый старик, что всё видел, всё знает, но молчит — пусть сама додумается. Волны лениво гладили борт корабля, и мне вдруг показалось, что это не просто вода. Это время. Которое идёт. Неумолимо. Без жалости. Но — даёт шанс.

Когда-то, давно, я поклялась себе: не чувствовать.

После того как сердце разорвалось от маленького гробика и мужчины, который не смог вынести мои слёзы.

Я превратилась в механизм. В точного, резкого, бесстрашного врача. Лечила других. Сломала себя.

А теперь…

Теперь я в чужом теле, в чужой эпохе, с девочкой, что зовёт меня мамой, и с адмиралом, чьё молчание режет больнее скальпеля.

И я — хочу чувствовать.

Хочу пугаться, смеяться, обнимать, кричать, плакать.

Я жажду этого. Страшно до дрожи, до злости, до желания разбить зеркало — но жажду.

Я не знаю, кем была эта Анастасия.

Я не знаю, кем стану завтра.

Но я знаю, кем могу быть сейчас.

Матерью.

Для неё.

Для той девочки, что доверяет мне, даже не зная, что я не та, кого она ждала.

Я не вслух.

Про себя.

Просто, отчётливо:

— Пока я здесь, эта девочка не будет одинока. Никогда.

И пусть мне даже не суждено остаться — я не уйду, пока не стану ей родной. Настоящей. Даже если придётся играть роль до конца. Я уже в этой пьесе. И сыграю чёртову главную партию.

Глава 4

Ночь… была из тех, что обволакивают. Не душат — нет, для этого надо хотя бы немного жизни. А тут — тишина, вязкая, как патока, и тёмная, как совесть у взяточника. Лиза сопела где-то рядом, свернувшись в клубочек, как котёнок на подоконнике. Её дыхание было таким равномерным, что я ловила себя на зависти — когда я в последний раз дышала вот так? Без страха, без мыслей, без оглядки?

Я лежала, уставившись в потолок с массивными деревянными балками, и думала.

Нет. Это даже не были мысли — это был целый парад, марш-бросок, карусель.

И всё крутилось вокруг одного имени. Надя.

Я не произносила его… Сколько лет? Пятнадцать? Двадцать? Сначала потому что было больно, потом потому что не имело смысла, а потом — потому что забыла, как звучит мой голос, когда я его говорю. Он был другим. Не таким, как у хирурга, не таким, как у женщины, которая в одиночку вытаскивает ночное дежурство. Он был — тёплым. Живым. Настоящим.

Имя моей дочери.

И чем сильнее я пыталась прогнать его, тем ярче оно всплывало. В простынях, в узоре на шторах, даже в звуке капли, упавшей с балки — всё вдруг звучало, словно она рядом.

В груди сжалось.

Так, что я подумала — или сейчас я что-то сделаю, или тресну пополам, как пересушенный сухарь.

И я поднялась.

Неуверенно, на цыпочках, чтобы не разбудить спящую девочку, которая — как ни странно — тоже была теперь «моя».

Я подошла к столу, зажгла свечу, и тень на стене тут же превратилась в нечто ведьминское — с длинным носом, ломаной спиной и поднятой рукой.

Даже свеча трепетала, как будто знала, что сейчас будет не просто запись в дневник.

Сейчас будет экзорцизм. Душевный.

Я нашла перо, чернильницу, и лист бумаги с тиснённым краем — настолько тонкий, что он почти дышал.

И села.

Я не знала, как писать такие письма. Никто не учит, как писать тем, кого нет. Но слова вдруг сами стали появляться. Нет — вылезать, выползать, как те самые раны, что казались давно зарубцевавшимися.

«Наденька…»

Перо дрожало в пальцах.

«Я так давно не говорила с тобой.

Так давно не была живой рядом с тобой.

Прости, что после твоей смерти я словно ушла следом.

Я осталась жить, но не была с тобой ни в одной своей минуте…»

Бумага впитывала чернила, как земля — слёзы. А я писала. Всё. Без цензуры. Без защит. Без костюма хирурга и бронежилета из сарказма.

Писала о боли. О том, как кричала, когда её не стало. Как ненавидела Бога, врачей, себя.

Как проклинала мужа, который сдался.

Как перестала себя чувствовать человеком.

А потом…

Потом вдруг захотела сказать ей, что… я жива. Ещё. Что у меня есть маленькая девочка с такими же глазами. И что я снова чувствую. Боюсь — но чувствую.

Что, может быть, можно — не забыть. Но жить.

Свеча мигнула. Пламя вздохнуло.

И я поняла: да, это прощание.

Не навсегда. Но настоящее.

И это письмо… оно не ей.

Оно мне. Той, которую я забыла.

Я дописала последнюю строку.

И впервые за много лет — стала легче.

Я сложила письмо так аккуратно, будто заворачивала в него не лист бумаги, а последнюю живую память о своей дочери. Нет, даже не память — прикосновение, то самое, что ускользает, как сон, как запах любимых духов, как голос, который вот-вот забудешь. Бумага шуршала под пальцами, как прошептанное прощание. И каждая складка резала воздух между нами — мной и той, кого я больше не увижу.