Читать «Отверженная жена попаданка, или унесенные морем» — Кармен Луна онлайн
Страница 3 из 6
— Мамочка… — пробормотала она сонно, и я сжалась от неожиданности, как лягушка под молнией.
— Ты больше не болеешь? — Она тревожно заглянула мне в лицо.
— Ты так долго спала… — продолжила она, и, Боже милостивый, как же она это сказала!
Не с обидой. Не с тревогой. А с привычной детской констатацией факта.
Как будто «спала» — это диагноз, а «не болеешь» — долгожданное выздоровление.
Я приподнялась, подставив спину под утренний свет, и натянула улыбку. Она вышла косая, нелепая, будто её вырезали из марли и приклеили на скотч.
Но Лиза не заметила. Или сделала вид, что не заметила. Что-то прошептала, потянулась ко мне и вдруг — взяла и обняла.
Просто. Без объяснений. Без разрешения.
Обняла, прижалась — тёплая, мягкая, пахнущая подушкой и ванилью — и выдохнула:
— Я тебя люблю.
Я села, как копьём пробитая. В переносном, но не менее эффектном смысле.
Руки сами легли на её плечи, осторожно, как на стеклянную куклу. Я провела пальцами по кудрям — спутанным, шелковистым, немного влажным от сна. Они оказались почти такими же, какими были у моей… моей девочки. Моей Нади. Моего солнца, которое сгорело слишком рано.
И что-то внутри меня — не сердце, не мозг, не материнский инстинкт, а какая-то древняя, упрямая, как старуха на базаре, часть моей души — вздрогнула. Зашевелилась.
Я не знала, кто эта девочка на самом деле. Не знала, где кончается моя жизнь и начинается чужая.
Но в этот момент, с её ладонью, прижатой к моей груди, с её дыханием, горячим, как чай, и с этим «мамочка» на губах — мне вдруг стало не всё равно.
Ни на неё.
Ни на себя.
Ни на этот корабль, эту эпоху, эту фальшь.
Пусть всё вокруг — декорация. Пусть тело чужое, имя — липовое, а судьба — запутанная, как кружева на ночной сорочке.
Но она — реальна.
Тёплая. Доверчивая.
И сейчас — моя.
И мне впервые за очень, очень долгое время захотелось остаться.
Не выжить. Не сбежать.
Остаться.
Хоть на один день.
Хоть в этом теле.
Хоть в этой, чёрт побери, сказке без инструкций.
Зеркало молчало. Как и положено приличному зеркалу на корабле. Ни тебе совета, ни даже язвительного замечания. Просто отражение — и всё. Лицо, гладкое, словно его отфотошопили небесной канцелярией: кожа, белее которой только меловая доска, глаза — серо-голубые, будто облака собрались на чаепитие. Брови — как выведенные под линейку, ресницы — что у коровы на модном дефиле. Всё при мне, всё симметрично, всё… не моё.
Я смотрела в глаза этой женщине, что таращилась на меня с позолоченной рамы, и не могла понять: она — кто? Маска? Или уже я?
Может, в какой-то момент я просто перестала быть Раисой — уставшей женщиной в белом халате, которая когда-то мечтала о тёплом доме, горячем чае и тихом счастье?
Может, я теперь и есть она — княгиня с лицом аристократической муки, с талией осиной и прошлым, в котором есть измена, изгнание и дочка, которую не признаёт собственный отец?
Фальшь.
Я ведь чувствую её.
На кончиках пальцев, в каждом взгляде команды, в этих роскошных кружевах, что мешают дышать не только из-за корсета.
Но… эта фальшь стала бронёй. Толстой, надёжной. Я ею закрываюсь, как раненая кошка — газетой на обочине.
Вот только броня эта трескается.
На удивление быстро.
Словно чужая жизнь, что натянули на меня, как платье из бутика — оно сидит слишком хорошо. Так, что становится страшно: а если сшито по мне?
Я отвернулась от зеркала — оно всё равно не скажет, кто я теперь.
Села у окна.
Море за стеклом покачивалось, как мудрый старик, что всё видел, всё знает, но молчит — пусть сама додумается. Волны лениво гладили борт корабля, и мне вдруг показалось, что это не просто вода. Это время. Которое идёт. Неумолимо. Без жалости. Но — даёт шанс.
Когда-то, давно, я поклялась себе: не чувствовать.
После того как сердце разорвалось от маленького гробика и мужчины, который не смог вынести мои слёзы.
Я превратилась в механизм. В точного, резкого, бесстрашного врача. Лечила других. Сломала себя.
А теперь…
Теперь я в чужом теле, в чужой эпохе, с девочкой, что зовёт меня мамой, и с адмиралом, чьё молчание режет больнее скальпеля.
И я — хочу чувствовать.
Хочу пугаться, смеяться, обнимать, кричать, плакать.
Я жажду этого. Страшно до дрожи, до злости, до желания разбить зеркало — но жажду.
Я не знаю, кем была эта Анастасия.
Я не знаю, кем стану завтра.
Но я знаю, кем могу быть сейчас.
Матерью.
Для неё.
Для той девочки, что доверяет мне, даже не зная, что я не та, кого она ждала.
Я не вслух.
Про себя.
Просто, отчётливо:
— Пока я здесь, эта девочка не будет одинока. Никогда.
И пусть мне даже не суждено остаться — я не уйду, пока не стану ей родной. Настоящей. Даже если придётся играть роль до конца. Я уже в этой пьесе. И сыграю чёртову главную партию.
Глава 4
Ночь… была из тех, что обволакивают. Не душат — нет, для этого надо хотя бы немного жизни. А тут — тишина, вязкая, как патока, и тёмная, как совесть у взяточника. Лиза сопела где-то рядом, свернувшись в клубочек, как котёнок на подоконнике. Её дыхание было таким равномерным, что я ловила себя на зависти — когда я в последний раз дышала вот так? Без страха, без мыслей, без оглядки?
Я лежала, уставившись в потолок с массивными деревянными балками, и думала.
Нет. Это даже не были мысли — это был целый парад, марш-бросок, карусель.
И всё крутилось вокруг одного имени. Надя.
Я не произносила его… Сколько лет? Пятнадцать? Двадцать? Сначала потому что было больно, потом потому что не имело смысла, а потом — потому что забыла, как звучит мой голос, когда я его говорю. Он был другим. Не таким, как у хирурга, не таким, как у женщины, которая в одиночку вытаскивает ночное дежурство. Он был — тёплым. Живым. Настоящим.
Имя моей дочери.
И чем сильнее я пыталась прогнать его, тем ярче оно всплывало. В простынях, в узоре на шторах, даже в звуке капли, упавшей с балки — всё вдруг звучало, словно она рядом.
В груди сжалось.
Так, что я подумала — или сейчас я что-то сделаю, или тресну пополам, как пересушенный сухарь.
И я поднялась.
Неуверенно, на цыпочках, чтобы не разбудить спящую девочку, которая — как ни странно — тоже была теперь «моя».
Я подошла к столу, зажгла свечу, и тень на стене тут же превратилась в нечто ведьминское — с длинным носом, ломаной спиной и поднятой рукой.
Даже свеча трепетала, как будто знала, что сейчас будет не просто запись в дневник.
Сейчас будет экзорцизм. Душевный.
Я нашла перо, чернильницу, и лист бумаги с тиснённым краем — настолько тонкий, что он почти дышал.
И села.
Я не знала, как писать такие письма. Никто не учит, как писать тем, кого нет. Но слова вдруг сами стали появляться. Нет — вылезать, выползать, как те самые раны, что казались давно зарубцевавшимися.
«Наденька…»
Перо дрожало в пальцах.
«Я так давно не говорила с тобой.
Так давно не была живой рядом с тобой.
Прости, что после твоей смерти я словно ушла следом.
Я осталась жить, но не была с тобой ни в одной своей минуте…»
Бумага впитывала чернила, как земля — слёзы. А я писала. Всё. Без цензуры. Без защит. Без костюма хирурга и бронежилета из сарказма.
Писала о боли. О том, как кричала, когда её не стало. Как ненавидела Бога, врачей, себя.
Как проклинала мужа, который сдался.
Как перестала себя чувствовать человеком.
А потом…
Потом вдруг захотела сказать ей, что… я жива. Ещё. Что у меня есть маленькая девочка с такими же глазами. И что я снова чувствую. Боюсь — но чувствую.
Что, может быть, можно — не забыть. Но жить.
Свеча мигнула. Пламя вздохнуло.
И я поняла: да, это прощание.
Не навсегда. Но настоящее.
И это письмо… оно не ей.
Оно мне. Той, которую я забыла.
Я дописала последнюю строку.
И впервые за много лет — стала легче.
Я сложила письмо так аккуратно, будто заворачивала в него не лист бумаги, а последнюю живую память о своей дочери. Нет, даже не память — прикосновение, то самое, что ускользает, как сон, как запах любимых духов, как голос, который вот-вот забудешь. Бумага шуршала под пальцами, как прошептанное прощание. И каждая складка резала воздух между нами — мной и той, кого я больше не увижу.