— В роте огнемёт есть, а во взводе нету, — обронил Ткаченко. — И покамест до тебя огнемётчик добежит, тебя три раза положат.
Он поглядел на меня через костёр.
— Товарищ старший сержант, а вот у вас как было? В сапёрных.
Взвод притих.
Я понял, что это первый вопрос про мою прежнюю службу за три недели, и что задают его не из вежливости.
— У нас дотов не было, — отозвался я. — У нас были поля.
— Дык поля-то полегче, — заметил кто-то. -Там же в тебя не стреляют, там тихо.
— Тихо там, верно, — не стал спорить я.
Я подумал, как ответить, чтоб не вышло похвальбы.
— За июнь в моём батальоне выбыл сорок один человек, — выговорил я. — Из них немец взял одиннадцать. Остальных тридцать взяла работа.
У костра стало тихо.
— Тридцать человек? — не поверил кто-то.
— Тридцать. И это не бой. Это ночью, на своём поле, без единого выстрела.
Ерохин, сидевший ближе всех к огню, поднял голову.
— Товарищ старший сержант, а как это — работа взяла?
— Так, что человек торопится.
— И всё?
— И всё, Ерохин, — подтвердил я. — Больше ничего не надо.
Он подумал.
— Дык это ж… — выговорил он. — Дык это ж выходит, что можно вообще без немца помереть, — договорил он.
— Можно и так.
Ткаченко подбросил в яму ветку.
— У нас так же, — обронил он. — У нас за месяц формирования девять человек, и все девять — на занятиях.
— Восемь, — поправили из темноты. — Девятый в госпитале помер, он уже не считается.
— Девять, — не уступил Ткаченко. — Он у нас помер, а не в госпитале. В госпитале он только доехал.
Никто не стал спорить.
Ночевали мы у машин, под открытым небом, потому что сентябрь стоял сухой и тёплый.
Я не спал.
Лежал на плащ-палатке, глядел в очень чистое звёздное небо и в третий раз перебирал завтрашнее.
Ход сообщения — тридцать один метр, я его вчера прошёл дважды и вымерил шагами. Дно ровное, обвалов два, оба обходятся справа. На выходе к тамбуру поворот, и за поворотом три метра открытого места.
Заряд несёт Ерохин, третьим номером. Мешок с моим узлом, полторы секунды.
Ткаченко второй, считает вслух.
Гладышев, здоровый молчаливый парень из-под Вологды, замыкает.
Я первый.
И полторы минуты на площадку у входа, из которых полторы уйдут на щуп.
Всё сходилось.
Всё сходилось так хорошо, что я под утро всё-таки заснул и проспал часа два без снов.
***
Пошли в шесть двенадцать.
Утро было холодное и очень ясное — первое по-настоящему осеннее утро в том году. Трава лежала в инее, и от дыхания шёл пар, и я подумал, что двадцать шестого на Днепре будет уже совсем холодно.
Над головой работал станковый.
Настоящий, длинными, с фланга, метрах в трёх над бруствером. В первый раз человека от этого звука вжимает в землю намертво, и это не трусость, так оно было устроено.
Мои не вжимались. Мы это отрабатывали шесть дней подряд.
Ход сообщения прошли за тридцать одну секунду.
Я слышал, как сзади считает Ткаченко — ровно, вполголоса, не сбиваясь:
— Тридцать… тридцать пять… сорок…
На сорока пяти впереди справа поднялся красный флажок. Я его увидел краем глаза через бруствер.
Значит, Луконин на подходе.
Значит, всё идёт по счёту.
Мы вышли к тамбуру на пятьдесят второй.
Я лёг у левого косяка и достал щуп.
Не сапёрный — обрезок, сантиметров сорок, с деревянной ручкой. Я его сделал себе сам в первую же неделю и таскал в голенище, за что надо мной смеялась вся рота: сапёрам в штурмовой бригаде щуп не положен, у них другая работа.
— Ткаченко, счёт, — велел я.
— Пятьдесят четыре, — откликнулся он.
Я вогнал щуп под углом.
Грунт был мягкий, свежий, шёл легко.
— Пятьдесят восемь.
Сдвиг. Ещё.
— Шестьдесят два.
И на шестьдесят третьей секунде щуп упёрся.
Твёрдо и коротко.
Я замер.
Есть такая секунда. Она у всех разная по длине, но она есть у каждого, кто этим занимается. Ты уже понял, что упёрся, и ещё не понял, во что. И в эту секунду в голове наступает абсолютная стерильная тишина.
— Шестьдесят пять, — обронил Ткаченко.
Я убрал щуп и полез руками.
Пальцами, по щепотке, сверху вниз, вокруг, никогда — на самоё.
— Семьдесят прошло.
Под пальцами хрустнуло. Дерево.
Плоское, с ровным краем.
— Товарищ старший сержант. Семьдесят пять.
— Тихо ты, не сбивай.
Я снимал землю.
Она шла хорошо — сырая, ночная, не пылила и не осыпалась обратно. Пальцы находили край доски и вели по нему, и я успел подумать, что доска необычно тонкая для немецкого ящика.
Слева, из хода сообщения, тянуло холодом и погребом.
Сверху, метрах в трёх, шла очередь — длинная, на весь диск, и по звуку было слышно, как пулемётчик ведёт стволом слева направо и обратно.
Ткаченко считал ровно, не сбиваясь ни на десятую.
И вот тут я хочу сказать про себя одну вещь, которую понял только через двое суток.
Я в тот момент не думал ни про счёт, ни про Луконина, ни про двадцать шесть метров.
Я в тот момент был тем самым человеком, который в июне лежал в подвале под сгоревшим хутором и который в июле сидел на скате под сурепкой. У меня в голове было одно: под моими пальцами лежит вещь, а рядом трое.
Три месяца меня учили, что это единственно правильная мысль.
Три месяца это была единственно правильная мысль.
— Восемьдесят ровно.
Я расчистил угол.
Ящик.
Деревянный, немецкий, присыпанный на две ладони, с уцелевшей верёвочной ручкой сбоку.
Пустой.
Я это понял костяшкой — стукнул, и он отозвался гулко, — и по тому, как легко он подался, когда я нажал.
Обыкновенный порожний ящик из-под чего-то, брошенный при отходе и присыпанный обвалившимся накатом.
Кто-то из наших, из тех, кто ходил тут за месяц, спихнул его к косяку, чтоб не мешал, и притоптал сверху сапогом.
Вот и вся насыпь.
Вот и весь придавленный грунт, из-за которого трава не проросла.
Я держал в руках пустой ящик из-под немецких консервов и в течение полутора секунд был совершенно, невероятно счастлив — потому что там ничего не было и потому что мы все живы.
— Восемьдесят пять!
Я поднял голову.
И увидел, как справа, над бруствером, поднимается белый флажок.
Дальше было четыре секунды.
Я их помню все четыре, по отдельности, и буду помнить всегда.
Первая: я понял.
Вторая: я заорал «Назад!» и рванул Ткаченко за плечо.
Третья: Ерохин, который лежал у самого тамбура с уже развязанным мешком — с моим узлом, с одной петлёй, полторы секунды, — начал вставать.
