Читать «Сапер. Панцирная пехота» — Денис Громов онлайн
Страница 18 из 34
— Чего годить-то?
— Ты по глиняной осыпи лазал?
Он замолчал.
— Никогда не лазал, — произнес я. — И никто из вас не лазал. И ни один человек в этой бригаде не знает, как она себя ведёт, когда на неё встанешь мокрым сапогом ночью первого октября.
Он поглядел на обрыв.
— А вы знаете?
— И я не знаю, — признал я. — Я поэтому её и подрезал.
***
Между четвёртым и пятым заходом я сделал одну вещь, о которой стоит рассказать отдельно.
Я построил их и объявил новое правило.
— С этого часа на обрыве работает голос. Кто первым увидел что-нибудь не то — кричит одно слово. Не объясняет, не рассказывает — одно слово.
— Какое такое слово? — не понял Гладышев.
— Какое подойдёт. Увидел бревно — «бревно». Осыпь поехала — «осыпь». Верёвка не держит — «верёвка».
— Дык а если я не знаю, как оно называется?
— Тогда кричи «стой».
Ткаченко почесал за ухом.
— Товарищ старший сержант, а немец не услышит?
— Услышит, само собой.
Взвод замолчал.
— Услышит, — повторил я. — И это, Ткаченко, вопрос правильный, я его сам себе три ночи задавал.
— И чего надумали?
— Надумал вот что. Ежели ты крикнул одно слово — тебя услышат и, может, положат очередь на голос. А ежели ты промолчал — второй номер полезет туда же, куда ты, и вы ляжете оба.
Я оглядел их.
— Одно слово стоит одной очереди. Молчание стоит двоих.
Никто не возразил.
А через месяц, на правом берегу, это правило вошло в бригаду целиком — не приказом, а само, потому что его переняли соседи, а от соседей другие.
Только тогда его уже называли не по-моему.
Его называли «кричать по-луконински», потому что Луконин со своими начал его применять раньше нас и делал это громче.
Я потом об этом не жалел ни минуты.
***
Пятый заход был на следующее утро.
Я к тому времени сделал так: ступеньку оставил, осыпь укрепил, а сверху, в траншее, положил поперёк бревно — так, чтоб вылезающему оно попало под руку и чтоб непонятно было, за что хвататься.
Ткаченко полез первым.
Дошёл до осыпи, встал на ступеньку, поднялся к траншее — и вот тут случилось то, ради чего всё и затевалось.
Он увидел бревно.
И не остановился.
Он не стал разбираться, откуда оно и надёжно ли. Он крикнул одно слово — «бревно!» — и, не хватаясь за него, перевалился через край плечом, лёжа, распределив вес.
А второй номер, услышав это слово, уже полез иначе.
Пятьдесят восемь секунд.
Я стоял внизу с секундомером, и у меня, честно говоря, стояло в горле.
— Стоп, — скомандовал я. — Все сюда.
Они собрались. Мокрые, злые, в глине по локоть.
— Ткаченко, ко мне.
— Слушаю вас.
— Кто тебе велел крикнуть «бревно»?
Он подумал.
— Никто не велел. И не отрабатывали мы такого.
— Тогда откуда взял?
Ткаченко пожал плечами.
— Дык оно там лежало, — обронил он. — Надо ж было сказать.
Я обвёл их взглядом.
— Вот, — выговорил я. — Вот это и есть то, чему мы учимся.
— Чему? — не понял Гладышев. — Что вы ступеньки прячете?
— Тому, что делать, когда нет ступеньки, — пояснил я. — И тому, что кричать, когда лежит бревно.
Я поднял секундомер.
— Первый заход — пятьдесят одна, — объявил я. — Пятый — пятьдесят восемь. Разница семь секунд. А во второй раз, когда я убрал ступеньку, было минута двадцать восемь.
Я сделал небольшую паузу.
— Тридцать секунд вы себе вернули за сутки. Ни один из вас не стал сильнее, быстрее и моложе. Вы просто перестали удивляться.
Луконин, стоявший в стороне, оттолкнулся от бревна и подошёл.
— Ковалёв, погоди.
— Чего тебе?
— А если там будет такое, чего мы вообще не придумали?
— Будет, — не стал спорить я. — Обязательно будет. Я тебе даже больше скажу: то, что я тут делаю, — это ерунда против того, что там будет.
— И что тогда?
— Тогда ты к этому моменту сорок раз попадал в то, чего не придумал. И у тебя на это уже есть привычка.
Луконин поглядел на глиняный обрыв, потом на людей, потом на меня.
— Я своих приведу, — пообещал он. — Завтра.
— Луконин, у тебя батальон другой, — напомнил я.
— А я у Гурьянова спрошу, а Гурьянов у моего комбата, — он закинул топор на плечо. — И вот ещё что, минёр.
— Чего ещё?
— Ты бревно на место не клади, — потребовал он.
— В смысле?
— В смысле не клади там, где мои будут ждать, — ответил Луконин. — Ты его перевесь. И осыпь подрежь. И ступеньку убери.
Он поглядел на меня.
— Мои — не твои. Они у тебя тут не были и ничего не знают. Ты с ними по-настоящему.
Тридцатого пришёл Луконин со своими.
Привёл двенадцать человек — половину роты, и они пришли не как гости, а как на работу: с лопатами и с полным недоверием на лицах.
Я сделал так, как он велел.
Ступеньку убрал совсем. Бревно перевесил на другой конец траншеи. Осыпь подрезал в двух местах, причём в одном подрезал так, что она держала, а в другом так, что не держала.
И ничего им не сказал.
Первая четвёрка прошла за две минуты сорок.
Вторая — за две пятьдесят, потому что второй номер съехал на спине и утащил за собой третьего.
Третья — за три с лишним, и на третьей у них порвался ремень нагрудника, и человек полез без него, и вот тут Луконин остановил всё.
— Стоп работать.
Все встали.
Он подошёл к обрыву, поглядел на осыпь, потрогал её носком сапога и повернулся к своим.
— Значит, так. Кто мне скажет, отчего Гурин съехал?
Молчание.
— Ковалёв, скажи ты.
— Он на неё встал всей ступнёй, — обронил я. — А надо было носком и сразу переносить вес.
— А почему поехал?
— Потому что она держит нажим, но не держит опору. Она держит полсекунды.
Луконин повернулся к своим.
— Слыхали, чего он говорит?
— Дык откуда ж нам знать, — не выдержал кто-то. — Мы ж по ней первый раз.
— Вот, — обронил Луконин. — Вот и я первый раз. И там тоже будет первый раз.
Он поглядел на обрыв.
— И у нас на это будет одна попытка.
***
К вечеру тридцатого его люди прошли за минуту пятьдесят.