Читать «Сапер. Панцирная пехота» — Денис Громов онлайн
Страница 19 из 34
А ночью, когда мои легли, Луконин остался и сидел у обрыва часа полтора.
Я вышел и сел рядом.
Мы молчали минут десять.
— Ковалёв, скажи мне одну вещь.
— Говори, слушаю.
— А ты когда-нибудь по-настоящему в атаку ходил?
Я подумал.
И решил ответить правду.
— Не ходил ни разу.
— Совсем ни разу?
— Ни разу. Я на поле работал.
Луконин повернул голову.
— И тебе не страшно, что ты нас учишь?
— Страшно, Луконин.
— И правильно, — произнес он. — Мне бы на твоём месте тоже было страшно.
Он помолчал.
— Я тебе вот чего скажу, а ты запомни, потому что второй раз повторять не буду. Ты учишь правильно, но ты учишь до атаки. А в атаке будет другое.
— Что другое?
— Люди, — обронил Луконин. — Ты их натаскал по осыпи. А там будет мокрый человек, у которого только что на глазах утонула лодка с одиннадцатью, и он полезет по твоей осыпи, и он ничего не будет помнить.
— И что тогда?
— А тогда, — он поднялся. — Тогда его надо звать по имени. Не «второй номер», а по имени. Оно, знаешь, включает.
***
Гурьянов пришёл в ночь на первое октября.
Пришёл один, без ординарца, встал у нашего глиняного обрыва и минут двадцать смотрел, как двадцать человек в темноте лезут на четыре с половиной метра рыхлой глины, срываются и лезут снова.
Потом подозвал.
— Сколько заходов сделали?
— Двадцать девять, товарищ майор, — доложил я.
— Лучшее сорок четыре, худшее две минуты десять. Двадцать третий заход, я перед ним ночью подрезал верх, и он у них обвалился вместе с первым номером.
Гурьянов помолчал.
— Кто-нибудь пострадал? — уточнил он.
— Двое, — доложил я. — Ушибы. Один рассёк бровь о корень.
— Много это, — уронил он.
— Товарищ майор, за двадцать девять заходов — двое ушибленных. На объекте это будет один заход.
Он поглядел на меня.
— Я не в укор, — уточнил он. — Я к тому, что мало.
Он повернулся и пошёл к траншее наверху. Постоял там, посветил фонариком вниз, на осыпь. Спустился обратно тем же путём, что и все, и я заметил, что он спустился правильно, боком, тормозя каблуком.
— Ковалёв, погоди.
— Слушаю, товарищ майор.
— Комбриг про твою глину знает.
— Откуда знает?
— От меня. Я вчера докладывал по другому вопросу и упомянул.
Он застегнул планшет.
— Он велел строить такую же в каждом батальоне бригады. Приказ будет завтра.
Я стоял.
— Товарищ майор, спасибо, — выговорил я.
— Не благодари, — Гурьянов поглядел в сторону реки, откуда всю ночь, не переставая, шёл ровный глухой фон. — Строить будет некому.
— А почему некому?
— Потому что приказ переменили в двадцать один ноль-ноль. Мы идём не во втором эшелоне.
Он поглядел на меня.
— В первом.
Я стоял и молчал.
Внизу, под глиняным обрывом, кто-то опять сорвался и с руганью поехал по осыпи.
— Товарищ майор, — выговорил я. — А сколько у нас средств?
— На батальон — двадцать две лодки и четыре плота.
Я стал считать.
Батальон — это, по укомплектованности, человек четыреста с небольшим. Двадцать две лодки по восемь человек — сто семьдесят шесть. Четыре плота — ещё сотня, если грузить как положено, и полторы, если как выйдет.
— Товарищ майор, это половина.
— Это половина, — подтвердил Гурьянов. — Вторая половина пойдёт вторым рейсом, если будет чем.
— А если не будет?
— Тогда первая половина будет держать плацдарм до вечера.
Он застегнул планшет.
— Ковалёв, я тебе сейчас скажу одну вещь, а ты её никому.
— Слушаю вас.
— Я твою глину вижу третий день, — сказал комбат. — И я вижу, что она работает.
Он поглядел вниз, на обрыв.
— И я третий день думаю про то, что мы её начали строить двадцать восьмого. А могли бы двадцатого августа, когда бригаду сформировали.
Он помолчал.
— Восемь дней разницы. И ты меня, Ковалёв, не утешай — я сам считать умею.
Глава 6
Первого октября с самого утра и до самой темноты лил дождь.
Это было хорошо и плохо одновременно, как всё на этой войне.
Хорошо — потому что немецкая авиация не летала, и потому что с того берега за дождём не видно было, что делается на нашем.
Плохо — потому что к вечеру песок на левом берегу превратился в кашу, и лодки, которые надо было тащить двести метров до воды, шли по этой каше как утюги.
Мы носили их с четырёх дня.
Лодки были все разные, и это оказалось отдельной бедой.
Их свозили со всех окрестных деревень, из тех, где ещё оставались люди, и потому в бригаде набралось всё, что вообще плавает: тяжёлые долблёнки, плоскодонки, две смолёные посудины с высокими бортами, явно рыбацкие, и одна лодка была выкрашена в голубой цвет и называлась «Чайка» — название было выведено по борту белой краской, аккуратно, с завитушками.
Её тащили восемь человек и всю дорогу над ней подшучивали.
— Слышь, а «Чайку»-то кто красил? Ишь, с завитушками.
— Дык хозяин красил, кто ж ещё. Он её, поди, к весне готовил.
— А сам-то он где?
Никто не ответил, и разговор смолк сам собой.
Я потом видел эту «Чайку» на том берегу, выброшенную на урез вверх днищем, и название все-равно читалось.
***
К вечеру дождь пошёл сильнее.
Люди работали в мокром насквозь, и никто уже не пробовал обсушиться, потому что это было бессмысленно. Гимнастёрки стояли колом от глины. У всех текло с носа.
И вот в этом мокром, холодном, беспросветном вечере случилась одна вещь, которую я запомнил.
Часов около шести к нам подошёл старик.
Откуда он взялся, я не понял — деревень поблизости не было, была одна на четыре двора километрах в двух, — но он пришёл, и пришёл не с пустыми руками.
Он тащил на плече весло.
Одно весло, старое, самодельное, с обмотанной тряпкой ручкой.
— Кому весло надо? — окликнул он.
Люди остановились.
— Дед, ты откуда взялся? — не понял кто-то.
— Из Вербовки, — отозвался он и поставил весло стоймя и оперся. — У меня их два было. Одно немец забрал, а второе я в сене прятал два года.
— А лодка твоя где?
— А лодку они пожгли, — ответил старик. — В сорок первом ещё.
Он поглядел на наши лодки.
— Вам ведь весла-то небось не хватает.
Весла не хватало. У нас на батальон было двадцать две лодки и тридцать одно весло, и на трёх лодках гребли досками.
Старшина роты взял весло, повертел, поглядел на лопасть.