Перейти к содержанию

Сапер. Панцирная пехота

Автор:

Категория
Попаданцы
Год издания
Издательство
Тайниковский
Возрастное ограничение
16+
Обновлено
26.09.2026

Аннотация

Сапёр из нашего времени приходит в себя в июне 1943 года — в теле молодого красноармейца, которого с маршевым пополнением отправили под Курск. Вокруг подготовка к главной битве войны: ночные минные поля, тысячи мин за смену, поля, которых никто не записывает. Батальон теряет людей не от вражеского огня, а на собственной работе. У него нет ни техники, ни времени, зато есть опыт, методика и умение видеть то, чего не видят другие. Он превращает работу сапёра из смертельной лотереи в точный расчёт. Немцы называют его Кротом.

Читать «Сапер. Панцирная пехота» — Денис Громов онлайн

Страница 19 из 34

А ночью, когда мои легли, Луконин остался и сидел у обрыва часа полтора.

Я вышел и сел рядом.

Мы молчали минут десять.

— Ковалёв, скажи мне одну вещь.

— Говори, слушаю.

— А ты когда-нибудь по-настоящему в атаку ходил?

Я подумал.

И решил ответить правду.

— Не ходил ни разу.

— Совсем ни разу?

— Ни разу. Я на поле работал.

Луконин повернул голову.

— И тебе не страшно, что ты нас учишь?

— Страшно, Луконин.

— И правильно, — произнес он. — Мне бы на твоём месте тоже было страшно.

Он помолчал.

— Я тебе вот чего скажу, а ты запомни, потому что второй раз повторять не буду. Ты учишь правильно, но ты учишь до атаки. А в атаке будет другое.

— Что другое?

— Люди, — обронил Луконин. — Ты их натаскал по осыпи. А там будет мокрый человек, у которого только что на глазах утонула лодка с одиннадцатью, и он полезет по твоей осыпи, и он ничего не будет помнить.

— И что тогда?

— А тогда, — он поднялся. — Тогда его надо звать по имени. Не «второй номер», а по имени. Оно, знаешь, включает.

***

Гурьянов пришёл в ночь на первое октября.

Пришёл один, без ординарца, встал у нашего глиняного обрыва и минут двадцать смотрел, как двадцать человек в темноте лезут на четыре с половиной метра рыхлой глины, срываются и лезут снова.

Потом подозвал.

— Сколько заходов сделали?

— Двадцать девять, товарищ майор, — доложил я.

— Лучшее сорок четыре, худшее две минуты десять. Двадцать третий заход, я перед ним ночью подрезал верх, и он у них обвалился вместе с первым номером.

Гурьянов помолчал.

— Кто-нибудь пострадал? — уточнил он.

— Двое, — доложил я. — Ушибы. Один рассёк бровь о корень.

— Много это, — уронил он.

— Товарищ майор, за двадцать девять заходов — двое ушибленных. На объекте это будет один заход.

Он поглядел на меня.

— Я не в укор, — уточнил он. — Я к тому, что мало.

Он повернулся и пошёл к траншее наверху. Постоял там, посветил фонариком вниз, на осыпь. Спустился обратно тем же путём, что и все, и я заметил, что он спустился правильно, боком, тормозя каблуком.

— Ковалёв, погоди.

— Слушаю, товарищ майор.

— Комбриг про твою глину знает.

— Откуда знает?

— От меня. Я вчера докладывал по другому вопросу и упомянул.

Он застегнул планшет.

— Он велел строить такую же в каждом батальоне бригады. Приказ будет завтра.

Я стоял.

— Товарищ майор, спасибо, — выговорил я.

— Не благодари, — Гурьянов поглядел в сторону реки, откуда всю ночь, не переставая, шёл ровный глухой фон. — Строить будет некому.

— А почему некому?

— Потому что приказ переменили в двадцать один ноль-ноль. Мы идём не во втором эшелоне.

Он поглядел на меня.

— В первом.

Я стоял и молчал.

Внизу, под глиняным обрывом, кто-то опять сорвался и с руганью поехал по осыпи.

— Товарищ майор, — выговорил я. — А сколько у нас средств?

— На батальон — двадцать две лодки и четыре плота.

Я стал считать.

Батальон — это, по укомплектованности, человек четыреста с небольшим. Двадцать две лодки по восемь человек — сто семьдесят шесть. Четыре плота — ещё сотня, если грузить как положено, и полторы, если как выйдет.

— Товарищ майор, это половина.

— Это половина, — подтвердил Гурьянов. — Вторая половина пойдёт вторым рейсом, если будет чем.

— А если не будет?

— Тогда первая половина будет держать плацдарм до вечера.

Он застегнул планшет.

— Ковалёв, я тебе сейчас скажу одну вещь, а ты её никому.

— Слушаю вас.

— Я твою глину вижу третий день, — сказал комбат. — И я вижу, что она работает.

Он поглядел вниз, на обрыв.

— И я третий день думаю про то, что мы её начали строить двадцать восьмого. А могли бы двадцатого августа, когда бригаду сформировали.

Он помолчал.

— Восемь дней разницы. И ты меня, Ковалёв, не утешай — я сам считать умею.

Глава 6

Первого октября с самого утра и до самой темноты лил дождь.

Это было хорошо и плохо одновременно, как всё на этой войне.

Хорошо — потому что немецкая авиация не летала, и потому что с того берега за дождём не видно было, что делается на нашем.

Плохо — потому что к вечеру песок на левом берегу превратился в кашу, и лодки, которые надо было тащить двести метров до воды, шли по этой каше как утюги.

Мы носили их с четырёх дня.

Лодки были все разные, и это оказалось отдельной бедой.

Их свозили со всех окрестных деревень, из тех, где ещё оставались люди, и потому в бригаде набралось всё, что вообще плавает: тяжёлые долблёнки, плоскодонки, две смолёные посудины с высокими бортами, явно рыбацкие, и одна лодка была выкрашена в голубой цвет и называлась «Чайка» — название было выведено по борту белой краской, аккуратно, с завитушками.

Её тащили восемь человек и всю дорогу над ней подшучивали.

— Слышь, а «Чайку»-то кто красил? Ишь, с завитушками.

— Дык хозяин красил, кто ж ещё. Он её, поди, к весне готовил.

— А сам-то он где?

Никто не ответил, и разговор смолк сам собой.

Я потом видел эту «Чайку» на том берегу, выброшенную на урез вверх днищем, и название все-равно читалось.

***

К вечеру дождь пошёл сильнее.

Люди работали в мокром насквозь, и никто уже не пробовал обсушиться, потому что это было бессмысленно. Гимнастёрки стояли колом от глины. У всех текло с носа.

И вот в этом мокром, холодном, беспросветном вечере случилась одна вещь, которую я запомнил.

Часов около шести к нам подошёл старик.

Откуда он взялся, я не понял — деревень поблизости не было, была одна на четыре двора километрах в двух, — но он пришёл, и пришёл не с пустыми руками.

Он тащил на плече весло.

Одно весло, старое, самодельное, с обмотанной тряпкой ручкой.

— Кому весло надо? — окликнул он.

Люди остановились.

— Дед, ты откуда взялся? — не понял кто-то.

— Из Вербовки, — отозвался он и поставил весло стоймя и оперся. — У меня их два было. Одно немец забрал, а второе я в сене прятал два года.

— А лодка твоя где?

— А лодку они пожгли, — ответил старик. — В сорок первом ещё.

Он поглядел на наши лодки.

— Вам ведь весла-то небось не хватает.

Весла не хватало. У нас на батальон было двадцать две лодки и тридцать одно весло, и на трёх лодках гребли досками.

Старшина роты взял весло, повертел, поглядел на лопасть.